Украинский макиавеллизм, или кому служит война в 2025 году? Все теории заговора [РЕПОРТАЖ]

«Двигай, баран, ку••а б••дь, х••ня какая». Выплёвывал таксист с нервозностью человека, который мало спит, после чего перешёл к жалобам на городских чиновников и на «е•••ых кацапов». Львов стоял в пробке. Фотограф, который ехал со мной – татарин из Кыргызстана, пытался что-то пробормотать по-украински. Таксист: «Брат, не пи•••и. Русский – это не язык Путина, давай по-русски».

Война: «Ты пережила что-то страшное?»

Поездка в Украину с фотографом из Кыргызстана казалась приглашением к неприятностям. Но мы получили журналистский грант – нужно было ехать. На границе было так себе. Весь автобус –  женщины, только один мужчина – и тот из Кыргызстана. Как если б был инопланетянином.

Польский пограничник попросил меня отойти в сторону, чтобы я объяснила, куда и зачем мы едем. Я достала документы, он – записную книжку, начал что-то корябать карандашом. То ли день у него был тяжёлый, то ли просто плохо складывались буквы в названии фонда, который отправил нас в поездку. Говорю: «Давайте, я сама напишу». Он долго мял в руках наши паспорта: «Когда возвращаетесь?» Я: «Вы же знаете, что я ничего не обязана обещать?» Он начал что-то говорить о подозрении в диверсии. «Дальше может быть только хуже», – подумала я.

Дальше стало лучше: украинка, красивая, как Пола Ракса в мундире, достала замёрзший сканер для отпечатков пальцев. Взгляд её был такой же ледяной. А потом всё пошло своим чередом.

Пошло лучше, но не так, как должно было.

Через месяц я вернулась домой. Друзья из Цюриха спросили: «Ты пережила что-то страшное?» «Что например?» – ответила я смущённо. «Ну, что-нибудь как на войне». Я задумалась. Над небом Киева сверкали далеко не фейерверки; в Ровно на рассвете задрожала кровать, когда ракета упала на близлежащую электростанцию; воздушные тревоги выли даже в спокойном Закарпатье. «То не было так уж страшно», – сказали они. А для меня страшным было совсем другое.

Я побывала в разных местах: Закарпатье, Ровенская область, Киев – всё далеко от линии фронта. Работа шла туго, несмотря на язык, подготовку и контакты. Понятно, из-за войны. Но из-за чего именно – долго не могла сказать. Только ли потому, что все были измотаны и войной, и ноябрём – месяц мрачный, перспективы мрачные, постоянные атаки и отсутствие света? Или из-за того, что темы, которыми мы занимались, затрагивали войну, но не напрямую были о ней – как бы в стороне от патриотического нарратива?

Многие люди, которых я встречала, вовсе не считали эту войну своей. К тому же я работаю без фиксера, разговариваю со всеми обо всём. Это осложняет работу, но благодаря этому в мои сети попадает куда больше всего. Из этого тумана войны возникает картина столь же страшная, что и взрывы ракет. Так как жизнь на натянутых нервах делает своё дело.

Русский язык не существует и другие теории заговора

Тяжёлой была подозрительность – ей меня заразил ещё польский пограничник. Выяснения, кто нас прислал и зачем, постоянный поиск второго дна. Я сама быстро переключилась в этот режим. В Мукачево с нами заговорил мужчина у бара. Час сидел с одним напитком, подозрительно много знал о Центральной Азии и во что бы то ни стало хотел проводить нас до дома. Мгновенно решила, что он из спецслужб. Ещё чуть-чуть – и сама начну высматривать диверсантов.

От войны не удавалось уйти. То кто-то спрашивал, что я о ней думаю, то благодарил Польшу за помощь после 24 февраля, то жаловался на Польшу (волынские эксгумации и высыпание зерна на рельсы). Война перенастроила устройство мира. Один парень в Киеве объяснял мне, что русского языка не существует, русские говорят на искажённом украинском, смешанном с невесть чем, а сами русские – финно-угорский народ. Настоящие славяне – мы, поляки и украинцы.

Страшными были пирамиды теорий заговора, попытки придать смысл бессмыслице этой войны. Один утверждал, что войну развязали для того, чтобы «опустошить» страну от украинцев, а на их место поселить всех тех мигрантов, которых не хочет принимать Европейский союз. Другой – что это способ спасти мир от климатической катастрофы, потому что снизятся выбросы углекислого газа. Третий – что Covid-19 распыляли с самолётов, но поскольку пандемией Украину не добили, теперь пробуют войной. Кто именно – неизвестно.

Были и совсем экстремальные заявления. Научный сотрудник за чаем и печеньем на своей кухне объяснял мне, что Голодомор – это плод украинской пропаганды (а встретились мы для разговора об янтаре). Другой человек, тоже с высшим образованием, утверждал, что война – это заговор бандеровцев.

На Закарпатье, у границы с Венгрией, знакомый рассказывал, что королева Камилла, пока Карл был в больнице (то есть за его спиной), продала Зеленскому замок под Лондоном, и их дети будто бы уже там живут. Сколько танков можно было бы купить на эти деньги, спрашивал он. Его жена жаловалась, что Киев продаёт украинское электричество в Венгрию, откуда Украина покупает его обратно, только дороже. Она добавила ещё, что жена президента Эмманюэля Макрона – это мужчина в женском костюме. Даже показала фотографию, чтобы я присмотрелась. Доказательством должны были быть стройные икры. Однако присмотреться я бы как раз хотела к российским создателям этих псевдофактов и путям их распространения.

В Киеве я пошла к психиатру – точнее, на интервью о Чернобыле, ведь как раз преподавала целый семестр о ядерных катастрофах. Он задумался: «Что ж, война – благодатная почва для теорий заговора». Я не искала их специально – все они всплывали на полях вполне предметных разговоров на другие темы. Люди были, однако, жаждущие смысла и хотели им делиться. Смысл и бессмыслица – граница между ними тонка.

Это не твоя вина, что Россия на нас напала

Были и приятные неожиданности. Например: низкий уровень словесной ненависти к россиянам. В течение всего месяца в основном я говорила, что ненавижу Россию. Чтобы было ясно: как государство. В ответ на это мужчина, сбежавший ещё в 2022 году из Харькова и уже три года ежедневно работающий в центре разгрузки медицинской помощи, тяжело вздохнул. Этап ненависти у него уже позади, теперь он просто устал. Женщина, которая уволилась, чтобы открыть центр для беженцев с восточной Украины, крепко обняла меня. На ненависть у неё уже нет сил. Парикмахер в Киеве, тоже беженец из Харькова, улыбнулся: «Ты как моя жена. Ненависть в жизни не помогает».

Самое большое удивление? Что в Украине говорят по-русски, как тот львовянин в такси.

Для фотографа, который сопровождал меня в поездке, русский – почти родной язык. Татарин, родившийся в Кыргызстане, выросший в Бишкеке: такие люди говорят по-русски – у русского там, впрочем, статус второго официального языка. Многие в Украине говорили с ним по-русски с заметной радостью. Например, Ольга и Вадим из Ужгорода. Ольга приехала из Донбасса подростком, её муж, местный, из русскоязычной семьи. Ярые патриоты, преданные Украине, половину зарплаты отправляют на фронт. Дома они говорят по-украински с 2014 года, когда их дочь-подросток прошла фазу языковой радикализации. Она запретила русскоязычные книги и музыку, независимо от содержания.

Многие говорили с нами по-украински, по-русински или на суржике. Когда фотограф извинялся, что не знает украинский, ему отвечали: «Это не твоя вина, что Россия на нас напала». Многие приводили в пример Канаду и Швейцарию как успешные многоязычные государства. Неприятно было лишь однажды. Австриец, живущий в Украине, прорычал: «По-русски не говорю! Только украинский!» Его украинский оказался слегка подправленным русским. Его партнёрша с высокомерием декламировала, что Кыргызстан должен запретить русский, а фотограф должен говорить по-татарски. Интересно, как, если никто в его семье не говорит на нём уже два поколения. Удивительно, но именно они привезли с собой с Запада чёрно-белый взгляд.

Фатализм и другие напасти

Безусловно, самым страшным был вид военных инвалидов – молодых мужчин без ноги, с трудом ковыляющих по неровным тротуарам Ровно и других городов. Истощенных мужчин в потертых мундирах, не похожих на тех из реклам Вооружённых сил Украины, что висят на улицах Киева. И этот страх в семьях людей, которые прячутся от призыва.

Однажды нас подвозил православный священник, который сбежал из дома; он ехал укрыться в женский монастырь в горах, потому что получил сигнал, что за ним едут из украинского территориального центра комплектования. В лесу мы встретили группу лесорубов – все призывного возраста. Они ждали сумерек, чтобы вернуться домой. Им не понравилось, что мы шатаемся по лесу с фотоаппаратом. И ещё повсюду эти взгляды светлых, спокойных глаз мужчин и женщин с портретов на центральной площади каждого города, портретов, окружённых почестями и цветами, сияющих в холодном тумане: тех, кто погиб.

Страшным был и фатализм. Психиатр из Киева велел мне готовиться к концу Европы, поскольку Путин остановится только в Лиссабоне. Разве что Европейский союз отправит войска в Украину. Потому что если нет – то послезавтра Путин будет в Варшаве. У Польши сильный дух, но сама она не защитится, а НАТО ей не поможет (верить в помощь НАТО – наивность, добавил он), Германия быстро падёт – у неё до сих пор травма со Сталинграда, Франция капитулирует, как всегда (тут он злобно улыбнулся), а оттуда уже несколько шагов до Лиссабона.

Его два сына почти без перерыва на фронте с 2022 года; пошли добровольцами ещё во время обороны Киева. Его офис уничтожила атака на телебашню в Бабьем Яру в марте 2022 года; камень на газоне напоминает об погибших. Караси в аквариуме, удивительным образом, выжили.

Читайте также: Милиционер-Христос и полковник госбезопасности. Так рождалась и умирала свобода в России [Готовь сани летом]

Самое грустное из всех видений будущего – видение Вадима из Ужгорода. Это война без выхода, утверждал дипломированный физик, ныне ремонтник кофемашин. «Возьмём Луганск и Донецк. России они не нужны. Как отдельные образования, даже если у них уже есть эта государственность, они не смогут выжить – экономически слишком слабы. А Украина, если бы их вернула, что сделает с этими людьми, которые захотели от нас отделиться? Мы же не посадим их всех в тюрьму».

Он продолжал: «Люди хотят конца войны, но если Зеленский пойдёт на уступки, что он скажет семьям, которые потеряли близких? А тем, кто хочет воевать дальше? Как только наступит мир – начнётся гражданская война». Единственная надежда – на Россию: что она образумится или что у неё начнут заканчиваться люди: «Потому что если посчитать количество пшеницы, производимой Россией, то население должно быть меньше, чем пишут в интернете». Тут Вадим начал считать, сколько в России может быть мужчин, которых ещё можно отправить на фронт. «Если бы мы так выдержали ещё год…»

Всё время пребывания в Украине у меня было ощущение, что под контролем. У меня обострились чувства; я умею перевернуться на другой бок, когда ночью завоет сирена, могу также спуститься в укрытие за две минуты, если в небе летит что-то большее, чем иранские дроны; анализирую прочность стен – на всякий случай. Но вскоре мне стало не хватать звука сирен, ровно как говорил мне коллега-антрополог из Киева: когда слишком долго тихо – становится тревожно.

Сны о национализме

В автобусе, по дороге обратно в Польшу, мне впервые снится война. Вторая мировая, которую я знаю по семейным рассказам, заменявшим мне сказки на ночь. О родной деревне, сожжённой дважды, о дедушке, который сбежал с вывоза в Германию. Проснулась и подумала: О, холера!

Как всё это объяснить тому, чей опыт войны минимален или вовсе отсутствует? Кто не читал соответствующих книг, не отмечает годовщины восстаний, дни победы, не проходит мимо памятников в честь жертв того или другого? Это необязательно должно быть прямое, личное или вовлечённое переживание. Оно может быть критическим, абстрактным и холодным. Достаточно того, что оно есть в историческом ДНК общества – и может активироваться в подходящих (точнее, неподходящих) условиях.

Я привезла из Украины коробку конфет в жёлто-синей упаковке – на ней налитые солнцем поля зерна, трезубец и лозунг «Слава Украине». Друзья в Цюрихе посмотрели и сказали: «Ужас. Какой агрессивный дизайн!» Я смотрю на идиллическую картинку прогретого солнцем поля, голубое небо, надпись «ассорти десертных шоколадных конфет». «Что именно здесь агрессивного?» – спрашиваю. Они показывают на трезубец. «Кроме того, “Слава Украине” – националистический лозунг». Я напоминаю им, что в Швейцарии перед каждым амбаром висит швейцарский флаг.

Конфеты они хотели съесть, но я не разрешила. Они были для молодого парня, крымского татарина, который живёт в Цюрихе. Мать вывезла его из Украины, прежде чем ему исполнилось восемнадцать.

Вскоре после этого я встречаю подругу по варшавскому двору, с начальной школы – теперь она живёт в Швеции. Говорит, что шведы тоже ничего не понимают о войне. Для них это сериал на Netflix.

Эмилия Сулек – доктор антропологии и журналистка, исследовательница Тибета и Центральной Азии. Преподавала в Берлине, Берне, Цюрихе и Фрайбуре. Лауреатка (вместе с Даниилом Усмановым) премии Recherchepreis Osteuropa 2024 и Гливицкой литературной премии 2025. Её книга о Кыргызстане выйдет в 2026 году в Издательстве Czarne.