Игорь Карней провел два года в концлагере Александра Лукашенко: «Там торгуют людьми»

Более двух лет за решёткой, одиночная камера, ШИЗО, этапы, утраченные дневники, аннулированный паспорт и вынужденная жизнь за пределами Беларуси. Такова цена журналистики для Игоря Карнея – бывшего сотрудника белорусской службы «Радио Свобода». 21 июня 2025 года его вместе с другими политическими заключёнными освободили после визита в Минск Кита Келлога – специального представителя президента США Дональда Трампа. Американская сторона сообщила об освобождении из Беларуси 14 заключённых. Что остаётся от человека после белорусской колонии? Как диктатура превращает журналиста во «врага режима»? Почему в белорусских колониях политических заключённых изолируют строже, чем убийц и насильников? Как режим контролирует письма, еду, тело, память и даже право вернуться домой? Обо всём этом – в эксклюзивном интервью с Игорем Карнеем, подготовленном при финансовой поддержке Центра Мерошевского в сотрудничестве с Вроцлавским университетом.

Игорь Карней: журналист и политический заключённый

Алина Туришин, PostPravda.Info: На самом деле вопросов очень много. Когда я читала Вашу историю и узнавала о Вас больше, она очень напомнила мне истории украинских военнослужащих, вернувшихся из плена. Почти через то же самое пришлось пройти и Вам в собственной стране. Хотелось бы начать с такого вопроса: на какие периоды Вы могли бы разделить свою жизнь?

Игорь Карней, белорусский оппозиционный журналист: Символично, что сегодня мы записываем этот разговор именно 21 июня. Ровно год назад, 21 июня 2025 года, фактически депортировали за границу первую группу белорусских политических заключённых. Нас собрали из разных колоний. Всего было 14 человек: девять иностранцев и пятеро граждан Беларуси. Все – политические заключённые. Среди иностранцев были, в частности, граждане Польши, осуждённые по другим статьям. При посредничестве властей США, уже новой администрации Дональда Трампа, удалось добиться нашего освобождения. Правда, само освобождение произошло довольно брутально.

Никто не спрашивал, хотим ли мы покидать страну. Нам надели мешки на головы, заковали в наручники и вывезли в Литву. Для меня это стало полной неожиданностью. Срок моего заключения должен был закончиться лишь в конце года. Некоторым из тех, кого вывезли вместе со мной, предстояло отбывать наказание ещё много лет. Тем не менее тогда это стало своеобразным жестом доброй воли со стороны вновь избранного президента США. Хотя его политика нередко выглядит противоречивой: с одной стороны, он способствует освобождению политических заключённых, а с другой – именно во время его президентского срока было приостановлено финансирование «Радио Свобода», где я работал.

Сейчас благодаря его специальным представителям эта работа вновь ведётся, и люди постепенно выходят на свободу. Освобождают и украинцев, и тех, кого задерживали якобы за шпионаж или по другим надуманным обвинениям. Я очень надеюсь, что этот процесс продолжится. То, что происходит в Беларуси, не должно существовать в XXI веке. Несмотря ни на что, между белорусами и украинцами всегда существовали добрососедские и дружеские отношения. У белорусов нет претензий к украинцам, так же как, думаю, и у украинцев нет претензий к белорусам на уровне обычных людей. Есть преступный режим, который нарушает все возможные законы, нормы и права человека. Белорусы всегда были очень близки украинцам. Именно поэтому события последних лет стали подлинным историческим водоразделом.

Уже почти шесть лет в Беларуси не существует правового государства. Независимое медиапространство полностью уничтожено, гражданский сектор ликвидирован. Фактически не осталось ни одного голоса, который мог бы открыто критиковать власть. Существует лишь маргинализированное пространство, где работают государственная пропаганда и люди, лояльные режиму. Даже те политические заключённые, которых сегодня освобождают и оставляют в стране, не могут найти работу, не могут учиться и фактически лишены права высказываться. Любое слово может стать основанием для нового уголовного дела. Такие случаи уже есть. Журналисты отбыли свои сроки, вышли на свободу, а затем против них возбудили новые уголовные дела. Например, из-за подписки на так называемые «экстремистские» ресурсы. К сожалению, это тупик. Лукашенко не собирается отдавать власть. Путин держит его за горло, поскольку Беларусь остаётся буфером между Западом и Россией. И для Москвы нет проблемы пожертвовать Беларусью, если именно ей первой придётся принять на себя удар в случае более масштабных военных действий.

Когда распался Советский Союз, верили ли Вы тогда, что западные стандарты журналистики смогут прижиться в Беларуси? Как бы Вы охарактеризовали основные различия между постсоветской и западной журналистикой? И какую роль тогда сыграла Россия в белорусском медиапространстве?

Могу сказать, что мне посчастливилось застать то, что сегодня называют «вегетарианскими временами». На самом деле это были годы подлинной демократии. Тогда нам казалось, что журналисты не чувствуют себя абсолютно свободными, однако, если смотреть на это из сегодняшнего дня, то это был настоящий расцвет демократии.

Я работал в государственной прессе и именно с неё начинал свою карьеру. В то время очень активно создавались новые средства массовой информации. Практически каждый месяц появлялись новые издания – так же, как в Украине и России. Если в советские годы существовала государственная монополия на печатные СМИ, телевидение и радио, то в начале 1990-х начался настоящий всплеск развития альтернативных медиа. Появлялись коммерческие издания, общественно-политические газеты, и все они находили своего читателя и зрителя. Активно развивались телевизионные каналы, стремительно распространялись FM-радиостанции – новый и очень интересный для того времени формат.

Я работал в газете «Звязда» – одной из старейших и наиболее авторитетных белорусских газет. И даже в государственном издании мог позволить себе практически всё. Не было необходимости постоянно задумываться над каждым словом: пропустят материал или нет. Можно сказать, что это был период расцвета белорусской журналистики. Думаю, схожие процессы происходили и в соседних странах. Однако в Беларуси всё изменилось в 1994 году, когда к власти пришёл Александр Лукашенко. По инерции ещё в 1994–1995 годах можно было относительно свободно высказывать свои мысли. Именно тогда я перешёл из государственной журналистики в независимую. Причина была проста: уже через несколько месяцев после прихода Лукашенко начали выходить газеты с так называемыми «белыми пятнами». Накануне печати в редакции звонили сверху и требовали снять материалы, которые, по мнению властей, дискредитировали президента. Если статью не успевали полностью убрать, её просто снимали ночью перед печатью, и газета выходила с пустыми местами вместо текста.

Одним из первых подобных случаев стала публикация антикоррупционного доклада депутата Верховного Совета Беларуси Сергея Антончика, в котором разоблачались коррупционные схемы Александра Лукашенко и его окружения. Это был первый серьёзный сигнал о том, что для журналистов в Беларуси начинаются тяжёлые времена. Хотя сам Лукашенко, приходя к власти, заявлял, что журналистика – это святое, а журналисты должны быть свободными, независимыми и объективными. Однако это был именно тот случай, когда слова полностью разошлись с делом. С самого начала своего президентского срока он начал наступление на журналистику.

Позднее я много лет работал в белорусской службе «Радио Свобода». Мы были официально аккредитованы Министерством иностранных дел Беларуси, имели соответствующие удостоверения, посещали пресс-конференции Александра Лукашенко, высокопоставленных чиновников, Палаты представителей Национального собрания Республики Беларусь. Нас воспринимали как обычное средство массовой информации. В Беларуси официально работали и многочисленные международные информационные агентства. Но после 2020 года всё изменилось. Независимые редакции стали объявлять экстремистскими, а их офисы фактически начали громить.

Наш офис в Минске разгромили: выбили двери, уничтожили технику и оборудование. В конце концов редакция была вынуждена переехать в Киев. Те журналисты, которые остались в Беларуси, практически все прошли через репрессии. Начиная с 2021 года их арестовывали одного за другим. Я оказался последним в этом списке. Четверых журналистов «Радио Свобода» приговорили к различным срокам лишения свободы по надуманным обвинениям.

Самый длительный срок составил пятнадцать лет. Но главное даже не в этом. Журналистов начали лишать свободы именно за их профессию – не за какие-либо иные действия, а за выполнение своей журналистской работы. К сожалению, это стало новой реальностью. Через аресты прошли десятки журналистов. Если говорить об административных задержаниях, то речь уже идёт о сотнях людей, которые получали по десять, пятнадцать суток или даже месяц административного ареста. После протестов 2020 года начали возбуждать и уголовные дела. На сегодняшний день более двадцати журналистов по-прежнему находятся в заключении.

Часть из них освобождают в рамках политических договорённостей. Фактически происходит торговля людьми: режим выпускает заложников в обмен на смягчение экономических и политических санкций. Однако этот конвейер не останавливается. На место каждого освобождённого режим находит новых жертв. Поэтому общее число политических заключённых существенно не уменьшается. Самое печальное заключается в том, что сегодня Беларусь живёт в атмосфере тотального страха. Люди боятся даже говорить о том, что их мужья, отцы или сыновья находятся в тюрьме, поскольку репрессии могут затронуть и их родственников.

Уже есть случаи, когда человек всё ещё находится в заключении, журналисты пишут о нём, а из-за этого страдают и его близкие, и он сам. Его просто помещают в штрафной изолятор. У нас существует такая форма наказания, как помещение камерного типа. Это полная изоляция, когда у тебя нет никакой связи ни с родными, ни с внешним миром, не говоря уже о доступе к какой-либо информации, которую ты хотел бы получать. Например, для меня как для журналиста одним из самых тяжёлых испытаний стало полное отсутствие информации. У меня не было даже возможности смотреть государственные пропагандистские телеканалы, потому что после суда, когда я оказался в колонии, меня содержали в одиночной камере. Это очень маленькая камера – около семи квадратных метров. Ты просто целыми днями ходишь по ней. У тебя ничего нет. Ты не можешь лежать, читать или писать письма.

Когда ты находишься в штрафном изоляторе, в ШИЗО, это такое воздействие на мозг и психику человека, цель которого – сломить его. Меня и многих других людей содержали в таких условиях. Я провёл полгода в одиночной камере под таким давлением. Некоторые находились там ещё дольше. Цель этого давления – сломать человека не только физически, но и морально, и психологически. Я сам видел людей, которые после нескольких месяцев такого содержания выходили совершенно другими. Ведь дело не только в том, что ты находишься в замкнутом пространстве. Ты ничего не можешь. Ты не можешь перейти в другое помещение, чтобы согреться или надеть что-нибудь потеплее. Особенно осенью и зимой там очень холодно. Окна специально держат открытыми, чтобы помещение продувалось насквозь. В таких условиях люди буквально начинают сходить с ума.

Вместо подушки – тапочек. Нары откидываются только на ночь и на время сна. Постоянный холод. И ты уже чувствуешь, как начинают отказывать внутренние органы, появляются проблемы с почками, сердце начинает биться с перебоями. Это сознательная атака на политического заключённого. Потому что для белорусского режима обычные преступники – нормальные люди. А политические заключённые – нечто ненормальное. Если рядом с тобой находится убийца, маньяк, педофил или грабитель, у него обычная белая бирка, где указаны его данные и срок заключения. Его никто не трогает. Он не попадает в штрафной изолятор, содержится в общем отряде колонии и чувствует себя нормально.

А политическим заключённым сразу выдают жёлтую бирку. Это вызывает ассоциации со временем Второй мировой войны, когда людей маркировали знаками другого цвета. Их ставят на профилактический учёт, лишают всего, чего только можно. С первого дня тебя искусственно, под надуманными предлогами, объявляют злостным нарушителем режима. Лишают посылок, передач, свиданий с родственниками, телефонных звонков. Фактически тебя изолируют не только от информации, но и от общения с самыми близкими людьми. Люди годами находятся в заключении, не имея ни одного свидания с родными.

Когда я находился в помещении камерного типа, условия были немного лучше, чем в одиночной камере. Мы с женой переписывались. Я нумеровал свои письма. Из тридцати писем, которые я ей отправил, она получила только семь. Остальные где-то исчезли – в администрации колонии или ещё где-то. Цензуре подвергается абсолютно всё. Руководство колоний контролирует каждое письмо.

Протесты, облавы и одиночный карцер за жилет с надписью «ПРЕССА»

Да, о колонии мы ещё поговорим подробнее. Мне хотелось бы больше узнать о 2020 годе. Я знаю, что во время массовых протестов Вас также задерживали. Насколько я понимаю, Вы находились в СИЗО. Почему Вы не уехали из Беларуси? Выезжали ли Вы из страны после 2020 года? Как получилось, что Вас задержали? Понимали ли Вы тогда, что Вас может ожидать арест?

В 2020 году меня задержали во время одной из протестных акций. Тогда мне назначили административный арест. Это было десять суток. Я их отсидел. В тот день, 15 ноября, задержали, наверное, более ста журналистов. Сначала, в начале протестов, милиция ещё относилась к журналистам более или менее снисходительно. Единственное, что от нас требовали, – носить жилеты с надписью «Пресса». Журналистов отводили немного в сторону, и они могли наблюдать за происходящим с относительно безопасного расстояния.

Но вскоре эти жилеты превратились в мишень. Журналисты стояли возле милицейских автобусов, а их просто загоняли внутрь и увозили в отделения милиции. Там их удерживали до тех пор, пока не заканчивалась акция. Иными словами, чтобы не было фотографий, видеозаписей и интервью – чтобы протест как будто происходил, но показывать его было некому. Затем журналистов уже начали арестовывать на несколько суток, обвиняя в том, что они якобы сами участвуют в протестах. Мол, не освещают их как журналисты, а ходят вместе с толпой и размахивают флагами. Так было в 2020 году. В 2021 году эта практика продолжилась.

Именно в 2021 году были приняты поправки к закону о массовых мероприятиях, и журналистов автоматически приравняли к участникам акций. Статьи, по которым ранее предусматривалась административная ответственность, были перенесены в Уголовный кодекс. То, что раньше каралось штрафом или административным арестом, стало уголовным преступлением. Если журналист ведёт прямой эфир или онлайн-трансляцию, он также подпадает под уголовную ответственность, поскольку, по мнению властей, распространяет информацию, дискредитирующую белорусское государство. Все административные статьи, по которым раньше можно было отделаться штрафом или несколькими сутками ареста, стали потенциально «посадочными». И уже с 2021 года людей начали массово лишать свободы. В 2023 году в законодательство вновь внесли изменения, ещё больше ужесточившие наказания как для участников протестов, так и для журналистов, освещающих эти события. В 2021 году начались масштабные атаки на редакции, а в 2023 году пришли уже и за мной.

Но я не уехал, потому что не считал, что совершаю что-либо противозаконное. Я просто занимался своей обычной журналистской работой. В журналистике я работаю ещё с конца 1980-х годов, со времён Советского Союза. Тогда и началась моя карьера. Я учился на факультете журналистики Белорусского государственного университета в Минске и уже во время учёбы работал в редакциях. Фактически со второго курса у меня была постоянная профессиональная практика. За все эти годы ко мне не возникало никаких претензий. Первые претензии, как и ко многим другим журналистам, появились лишь после 2020 года. И с каждым годом ситуация становилась всё хуже.

У Вас никогда не возникало страха за свою жизнь или предчувствия, что рано или поздно Вас могут арестовать?

Вообще возможность уехать была. В 2021 году мне это предлагали. Фактически вся редакция уехала – не вся, но большая её часть перебралась в Киев. Там они находились вплоть до начала российского вторжения. Примерно за две недели до начала войны американцы предупреждали о возможном наступлении со стороны Москвы. После этого офис «Радио Свобода» переехал в Литву. Я же не уехал, потому что был привязан к своей земле. Там оставались моя мать, моя семья, ребёнок ходил в школу. И, повторюсь, я не считал журналистику уголовным преступлением. Это такая же нормальная деятельность, как работа милиционеров или сотрудников силовых структур, которые разгоняют акции протеста. Каждый занимается своим делом: они размахивают дубинками, а я пишу статьи. Конечно, было ощущение, что информационное пространство всё больше сжимается и события могут развиваться по неблагоприятному сценарию. Но когда это действительно происходит, всё равно оказывается неожиданностью.

И когда 17 июля 2023 года они пришли ко мне домой рано утром и предъявили удостоверения сотрудников Комитета государственной безопасности Республики Беларусь, я понял: всё, finita. Нужно настраиваться на то, что домой я вернусь ещё нескоро. Так всё и началось. Сразу дали десять суток ареста – своего рода превентивного, до тех пор, пока следователи будут решать, возбуждать уголовное дело или нет. И именно с этих десяти суток начались настоящие адские условия. На самом деле я провёл там немного больше десяти суток – почти две недели. У нас есть такое место – Окрестина, Центр изоляции правонарушителей. Когда меня поместили в камеру, мы потом её измерили: она была 1,7 метра в ширину и 3,4 метра в длину. И я вошёл туда десятым. То есть примерно пять квадратных метров на десять человек. Мы существовали там почти две недели. Там невозможно было ни есть нормально, ни спать, ни даже, грубо говоря, сходить в туалет. Всё происходило на виду у всех. Десять человек – и один туалет с умывальником. На каждого приходилось, наверное, около сорока сантиметров пространства.

То есть Вы стояли?

Фактически стояли. Стояли, потому что там невозможно было ни сесть, ни лечь. Спали по очереди, ночью. И это не вина людей. Нас задержали просто как подозреваемых, хотя ещё не было известно, будут ли вообще предъявлены какие-либо обвинения или, возможно, нас отпустят. Но если уж задержали, то, конечно, иллюзий относительно того, что скоро вернёшься домой, оставалось немного. Так всё и началось. Потом меня долго держали в следственном изоляторе. Девять месяцев – в Минске, а затем перевели в Могилёв. В общей сложности это было около пятнадцати месяцев тюремной жизни в следственных изоляторах, когда тебя выводят на часовую прогулку, а всё остальное время ты находишься в переполненной камере. Камера, например, площадью пятнадцать квадратных метров, а вместе с тобой в ней содержатся восемнадцать – двадцать человек. День за днём. Месяц за месяцем…

Для журналиста это, возможно, даже полезный опыт – потом всё можно изложить в книге. После высылки я такую книгу и написал. Она ещё не издана, но рукопись уже готова. Если не увидеть всё это собственными глазами, такого не придумаешь и не напишешь, потому что даже не догадаешься, что подобное вообще возможно. Оказывается, в современном мире до сих пор существуют такие места. И одно из них – Беларусь. Там, по сути, со времён самых мрачных эпох в пенитенциарной системе почти ничего не изменилось. Та же сегрегация: есть политические заключённые, а есть «обычные». То же самое давление. Правда, сейчас уже нет такого физического насилия и избиений со стороны сотрудников милиции, как раньше. От этой практики отказались после того, как несколько человек просто умерли, не выдержав такого обращения, и это вызвало широкий общественный резонанс.

Художник Алесь Пушкин, очень известный у нас перформансист, был на открытии выставки в Киеве. Украинские коллеги предупреждали его, чтобы он не возвращался в Беларусь, потому что его посадят. Но он был человеком принципиальным. Он вернулся, и его действительно арестовали. В 2023 году, фактически за день до моего ареста, я ещё успел поехать на его похороны. Он внезапно умер в тюрьме. Его замучили.

Я отбывал наказание в городе Шклове – на родине Александра Лукашенко. Там находится так называемая образцово-показательная колония. И туда любого, кто прибывал по политической статье, сразу отправляли в штрафной изолятор. Там же умер один из наших самых известных активистов – Витольд Ашурок. Он внезапно скончался в штрафном изоляторе.

Медицинской помощи там фактически нет. Её не оказывают даже тогда, когда видят, что человек уже находится при смерти. Максимум, на что можно рассчитывать, – это какая-нибудь таблетка от фельдшера. Но полноценной медицинской помощи в колониях и тюрьмах нет.

Вообще?

Вообще. Там нет специалистов. Можно отправить туда даже ветеринара, и он с таким же успехом будет лечить людей. Нет и никакой мотивации помогать политическим заключённым. Некоторые медики, работающие там, прямо говорят, что не обязаны помогать «экстремистам» и «террористам». Это тоже одна из главных проблем белорусских тюрем: медицина там фактически отсутствует как явление. И даже если вы видите человека в белом халате, это ещё не означает, что он придёт вам на помощь. Потому что существует своего рода «фильтрация», «сегрегация».

Априори считается, что политические заключённые «симулируют». Даже если налицо очевидные признаки того, что у человека серьёзные проблемы со здоровьем и он фактически находится на грани жизни и смерти. Единственное, что в итоге могут констатировать, – отсутствие пульса. За это время в колониях погибло около десяти известных людей. И это далеко не полный список. Потому что по политическим статьям в заключении находятся тысячи людей, однако даже правозащитники знают хорошо если о половине из них. Очень многие настолько запуганы, что не сообщают о судьбе своих близких.

Раньше, в 2020–2021 годах, когда судебные процессы ещё проходили открыто, волонтёры могли приходить на заседания и следить за ходом разбирательств. Позднее правозащитный центр «Весна», который возглавлял лауреат Нобелевской премии мира Алесь Беляцкий, был ликвидирован, как и все остальные независимые организации.

Под удар попали и волонтёры. Теперь уже невозможно просто прийти в суд, потому что на входе сразу записывают паспортные данные и место жительства. И фактически уже на выходе тебя могут задержать, а в худшем случае – прийти за тобой через несколько дней. Дело в том, что волонтёрская деятельность была приравнена к участию в экстремистском формировании. А это уже серьёзное обвинение. После этого все судебные процессы сделали закрытыми, и людей начали судить без какого-либо публичного освещения. Фактически все процессы, начиная с 2020 года, проходят за закрытыми дверями. Даже правозащитники только сейчас, спустя три года, узнают отдельные подробности: на какие сроки были осуждены люди и по каким статьям.

Лишь тогда, когда многие уже отбыли более половины назначенного срока, информация начинает просачиваться наружу, и становится известно, что по тому или иному делу уже осуждено большое количество людей. Например, существует очень резонансное так называемое «дело Гаюна». По нему сотни людей были привлечены к ответственности за то, что публиковали информацию, видеозаписи или фотографии российской военной техники, находившейся на территории Беларуси, а затем двигавшейся в сторону Украины. Это расценивается едва ли не как государственная измена, и за это выносят чрезвычайно суровые приговоры. Людей наказывают лишь за то, что они сообщали о передвижении войск по территории Беларуси перед нападением на Украину.

Моё дело рассматривалось очень долго, потому что им попросту не за что было меня посадить. И я ведь не один такой. Когда задерживают журналиста, очень трудно придумать, за что именно его лишить свободы. Ведь человек годами работал легально. Средства массовой информации были официально зарегистрированы в Министерстве информации Республики Беларусь, а журналисты аккредитованы Министерством иностранных дел Беларуси. Именно поэтому перед властями возникала проблема: что же выдумать в качестве основания для обвинения. Как правило, дела против журналистов фабрикуются очень долго. Я провёл в следственном изоляторе девять месяцев. И за эти девять месяцев они так и не смогли толком придумать, за что меня держат.

В конце концов они придумали, что я являюсь членом Белорусской ассоциации журналистов. Это независимая профессиональная организация, подобная тем, которые существуют в Украине, Польше и других странах. У журналистов есть своё объединение, которое защищает их интересы и при необходимости оказывает юридическую помощь. Меня связали с Белорусской ассоциацией журналистов, которой был присвоен статус «экстремистского формирования». Комитет государственной безопасности Республики Беларусь включил её в свой перечень экстремистских организаций. Именно на этом основании меня обвинили в участии в деятельности экстремистского формирования. За это меня приговорили к трём годам лишения свободы в исправительной колонии общего режима. Парадокс заключался в том, что к тому времени три года уже воспринимались как смягчённое наказание. После внесения изменений в Уголовный кодекс в 2021 и 2023 годах всё, что раньше каралось пятнадцатью сутками административного ареста, превратилось в три, пять, семь или даже восемь лет лишения свободы. Активистам начали назначать просто невероятные сроки. Давали и десять лет, и двенадцать, и пятнадцать. На этом фоне три года воспринимались почти как подарок судьбы. Но был один нюанс.

Я ещё не дождался решения по апелляции в Могилёве. После суда меня перевели из следственного изолятора в колонию, хотя я подал апелляционную жалобу и не согласился с приговором. В колонии на меня сразу начали оказывать давление, оформлять надуманные дисциплинарные нарушения. Несколько нарушений – и тебя отправляют в штрафной изолятор, затем – в помещение камерного типа. А когда ты уже оказываешься в помещении камерного типа, там, как правило, назначают значительно более длительные сроки содержания. Мне сразу дали месяц, а затем сверху добавили ещё пять месяцев. Всё это время я находился в одиночной камере. Если во второй раз получаешь взыскание в виде помещения в ПКТ, на тебя автоматически возбуждают новое уголовное дело – за так называемое злостное неповиновение законным требованиям сотрудников администрации. Так устроена эта система.

И фактически те три года, которым я едва ли не радовался, потому что получил относительно небольшой срок, могли превратить меня в пожизненного заключённого. Потому что каждый год тебе могут добавлять ещё по году или по два. Именно это произошло и со мной. Против меня возбудили новое уголовное дело, и уже тогда, когда я находился в штрафном изоляторе, состоялся выездной судебный процесс. Судья и прокурор приехали прямо в колонию. Меня вывели в робе, на груди и на спине которой было написано «ШИЗО». Там меня и судили.

Суд продолжался два или три дня. В качестве свидетелей выступили двадцать два сотрудника колонии. Двадцать два. Они фактически парализовали работу колонии, потому что каждый из них рассказывал, какой я «безнадёжный нарушитель» и как не становлюсь на «путь исправления». Прокурор просил назначить мне один год лишения свободы. Но, не знаю, что произошло в душе судьи, потому что обычно в Беларуси судьи назначают ровно столько, сколько требует прокурор. Практически всегда. Здесь, видимо, что-то в нём всё-таки дрогнуло. Ведь они читают все письма, цензура работает полностью. Им стало известно, что у моей жены диагностировали онкологическое заболевание. Врачи связывали его в том числе со стрессом и переживаниями. И когда на судебном заседании адвокат приобщила к материалам дела медицинские документы с этим диагнозом, возможно, в судье проснулось что-то человеческое. По крайней мере, он дал не один год, а десять месяцев. Два месяца он мне «подарил». Хотя сути дела это уже не меняло.

В итоге вместо трёх лет у меня получалось уже почти четыре. А когда сидишь и отсчитываешь свой срок, всё время думаешь о дне освобождения. Формально я должен был выйти на свободу в феврале 2026 года. Но в действительности, с учётом этих дополнительных десяти месяцев, мой срок фактически продлевался почти до конца 2026 года. Конечно, это было тяжело. Одно дело, когда ты просто отбываешь наказание: ходишь на какую-то работу, занимаешься какими-то мелочами.

И совсем другое – когда понимаешь, что тебя могут бесконечно держать в чудовищных условиях. Мне повезло, что благодаря усилиям американской администрации год назад, в июне 2025 года, меня вместе с другими политическими заключёнными вывезли из Беларуси. Но многие остались. Особенно активисты анархистского движения. Их там просто бесконечно прессуют. У людей и без того сроки по 13-15 лет. Многие из них, если говорить лагерным жаргоном, уже по три-четыре раза прошли через так называемую «раскрутку».

«Раскрутка» – это когда человеку добавляют новый срок лишения свободы. Например, человек получил 13 лет, а после применения статьи 411 его срок уже составляет 18 лет. Кстати, что касается статьи 411: 18 июня 2026 года Европейский парламент принял специальную резолюцию по Беларуси, в которой отметил, что эта статья является недопустимой и попросту аморальной. Она вообще не должна существовать. Нигде в мире нет такого механизма, который позволял бы бесконечно удерживать человека в заключении путём постоянного добавления новых сроков.

У нас был очень известный молодёжный активист Дмитрий Дашкевич, лидер организации «Молодой фронт». Его приговорили к одному году лишения свободы, а вышел он только через три года. Каждый год перед освобождением, буквально тогда, когда жена с детьми уже ждали его у ворот колонии, зная, что срок заканчивается, его выводили к выходу, а затем возвращали обратно – специально, чтобы поиздеваться. Таким образом создавались условия постоянного морального и психологического давления. Человек знал, что его ждут жена и четверо маленьких детей, но его снова уводили назад. В тот же день пересматривали дело и добавляли ещё один год. Затем всё повторялось снова. Таких людей очень много. Они уже были настроены на освобождение, на окончание своего срока, но их продолжали удерживать в абсолютно бесчеловечных условиях.

У меня самого были очень тяжёлые переживания. Не было ни малейших намёков на то, что меня могут освободить досрочно. Я ничего не знал ни о каких закулисных переговорах, до меня не доходила никакая информация. Даже связь с адвокатом была крайне ограниченной, поэтому проблем хватало.

Как выглядят колонии для заключенных в Беларуси?

Насколько я понимаю, Вы прошли через несколько этапов заключения и находились в разных местах лишения свободы в Беларуси. Чем они отличались друг от друга? Что было самым тяжёлым в каждом из них? Расскажите об одиночных камерах. Как Вам вообще удавалось всё это выдерживать?

Кстати, после второго приговора я уже получил статус рецидивиста. Официально стал рецидивистом. Меня автоматически отправили отбывать оставшийся срок уже не в ту колонию, где я находился на общем режиме, а в колонию строгого режима. Там сидели люди, некоторые – по пять, по десять раз. Уже настоящие закоренелые преступники: убийцы, насильники.

То есть все содержались вместе?

Да, да, все вместе. Но цель была ещё и в том, чтобы сломать тебя морально. В этой криминальной иерархии, в которую вплетена и сама силовая система, милиция, давно уже живёт по законам уголовного мира. Если говорить их жаргоном, они хотят тебя «опустить». «Опустить» – то есть перевести в касту так называемых «опущенных», людей, которым никто не подаёт руки. Попасть туда очень легко. Существуют определённые неписаные правила: нельзя мыть туалет, убирать его, выносить мусор. Если ты, не зная последствий, вдруг вынес мусор или вымыл туалет – всё. Сами сотрудники силовых органов потом расскажут всем уголовникам, что с тобой нельзя иметь никаких дел. В каждом отряде есть отдельный кубрик, отдельная секция, где живут эти самые «опущенные». Это самый низкий статус. Если ты туда попал, вернуться обратно практически невозможно. Низкий статус означает полное отсутствие уважения – и со стороны сотрудников силовых органов, и со стороны самих заключённых. Такие люди занимаются только самой тяжёлой и грязной работой: бесконечно убирают помещения, моют туалеты и умывальники. И так проходит весь срок. Это своего рода клеймо. И одна из целей постоянного помещения в штрафной изолятор как раз и состоит в том, чтобы сделать из тебя «петуха» – сломать тебя психологически.

Я даже не знаю, как мне удалось всё это выдержать. Думаю, я держался благодаря мыслям о семье. У меня осталась пожилая мать, и я очень хотел ещё увидеть её. Она осталась в Беларуси. У меня четверо детей, четыре дочери, которых я очень люблю и которые любят меня. Это тоже было большой поддержкой. И, конечно, жена. Когда, находясь в одиночной камере, я узнал, что у жены онкологический диагноз, это было самое страшное. Потому что ты не можешь быть рядом, не можешь поддержать человека, а думаешь только об этом.

Там и без того нет ни малейшей радости или положительных эмоций. А когда знаешь, что дома беда, а тебя ещё и специально отправляют в штрафной изолятор, это особенно тяжело. Они всё знали из писем, потому что ни одно письмо не проходит без цензуры. Цензурируется всё. Всё просматривается. Они бесконечно составляют и подписывают свои протоколы об изъятии писем. Якобы я написал что-то такое, что раскрывает какие-то внутренние тайны системы. На самом деле эти письма они просто уничтожают. Оставались только мысли о том, что я должен выдержать – ради других, ради себя.

Хотя это было очень тяжело, потому что передо мной несколько человек не выдержали и умерли. Причём они были примерно моего возраста. И тогда постоянно думаешь: а чем ты лучше? Ты сильнее? Ты здоровее? Это своеобразная лотерея. Если человека доводят до такого состояния – постоянным давлением, психологически невыносимыми условиями, – почему именно ты должен выдержать? Это действительно так.

Тем более что издевательства там происходят повсюду. Были этапы – постоянные перевозки из одного места в другое. Заканчивается один этап – тебя перевозят в колонию, потом снова куда-то отправляют. Все политические заключённые находятся на профилактическом учёте. Тебя ставят на такой учёт как лицо, склонное к экстремистской деятельности. У тебя есть свой номер в этой системе профилактического учёта. И во время каждой проверки, когда ты пишешь рапорт, ты должен сам себя характеризовать. Ты рассказываешь, какой ты «опасный экстремист», что состоишь на профилактическом учёте. А этот профилактический учёт означает целый ряд дополнительных проблем. Одна из них – постоянные этапирования в другие места. То ли в другую колонию, то ли между колониями. У меня таких переездов было много – кажется, восемь. Они постоянно таскали меня то туда, то сюда.

За то время, пока находишься в заключении, ты так или иначе обрастаешь какими-то вещами. Что-то тебе выдают в колонии. Один комплект одежды, зимняя форма – более тёплая одежда. Всё это лежит в сумках. Есть какие-то личные вещи, продукты, которые тебе передают. Это достаточно большие и тяжёлые сумки. Но, конечно, никто за тебя их не понесёт. Перед посадкой в автозак для перевозки заключённых или в специально оборудованный вагон поезда тебе надевают наручники. Некоторым надевают руки за спину, если человек имеет статус «террориста». Мне наручники надевали спереди, но и это было невероятно тяжело. Когда у тебя две сумки, а ты пытаешься поднимать их руками, скованными наручниками. Но это ещё полбеды.

Читайте также: Россия за 3 года убила 135 журналистов. Публикуем полный список

Вы брали эти сумки, сами переносили их, будучи скованным наручниками?

Да, да. А уже в самом поезде наручники тоже не снимают, хотя рядом могут сидеть какие-нибудь убийцы или маньяки. Даже те, кто состоит на профилактическом учёте за попытку нападения на сотрудников силовых структур. И все они сидят без наручников. Вот такая сегрегация: есть «нормальные» преступники, а есть «ненормальные». И «ненормальные» – это как раз политические заключённые.

Если представить плацкартный вагон, то там нет окон. Всё закрыто решётками. Это просто глухое помещение. Туда также набивают по десять, по пятнадцать человек. Кто-то лежит на второй полке, кто-то на третьей. Своего рода отдельное испытание – перевозка заключённых. Как правило, это происходит ночью. Чтобы не шокировать людей, которые могли бы это увидеть. Обычно вагоны загружают на удалённых железнодорожных путях вокзала. Сами перевозки также осуществляются ночью. И в колонии привозят тоже ночью. Там заключённых размещают в так называемых отстойниках. Как правило, это грязные, вонючие временные помещения. А поскольку они временные, там никто ничего не убирает.

Были ли рядом с Вами другие политические заключённые? Или Вы были единственным среди остальных заключённых?

Нет, сейчас политических заключённых очень много. Когда я находился в следственном изоляторе, сначала нас было двенадцать человек в камере. Потом меня перевели в другую камеру, где уже было пятнадцать человек. И фактически половина из них находилась там именно по политическим статьям. Именно тогда, в 2022–2023 годах, начались особенно масштабные судебные процессы. К тому времени уже достаточно развились технологии распознавания лиц – это, кстати, собственная белорусская разработка. И власти начали очень активно задерживать людей, которые участвовали в протестах. В 2020–2021 годах людей в основном задерживали непосредственно на акциях – просто выхватывали из толпы. А позднее начали просматривать записи с камер видеонаблюдения. Фактически именно видеокамеры стали «выдавать» людей, которые были на протестах. И эта система начала массово перемалывать их – тысячами.

Политических заключённых стало настолько много, что в колониях уже не хватало мест. Поэтому многим начали назначать так называемую «домашнюю химию». Это ещё советское название, которое сохранилось до наших дней. То есть человек отбывает наказание дома. Но к нему три-четыре раза в день может приходить милиция с проверками. Его могут попросить подышать в трубку, чтобы проверить, нет ли алкоголя в крови, не употреблял ли он спиртное в выходные. Человеку запрещено покидать дом без разрешения. Всё строго ограничено: можно только сходить в магазин или в другие разрешённые места. Фактически это домашний арест. Существует и буквальный домашний арест, когда вместе с тобой в квартире живут сотрудники Комитета государственной безопасности Республики Беларусь или милиции. Они просто находятся в твоём жилище и круглосуточно наблюдают за тобой как за осуждённым. В квартире устанавливают камеры видеонаблюдения.

Так что в целом всё было нормально. Единственное, что уже в колониях ситуация несколько иная. В колониях очень распространено явление «шестёрок» – когда другие заключённые за какие-то бонусы или послабления просто бегут в штаб и доносят на тебя. Например, сообщают, что ты с кем-то общаешься. Было такое явление: политические заключённые считались персонами нон грата для остальных. Потому что из-за контактов с политическими у других заключённых могли возникнуть неприятности. Поэтому некоторые люди боялись разговаривать с политическими. Ведь если об этом становилось известно, можно было оказаться в штрафном изоляторе. А никто туда попадать не хотел. Но контакты всё равно были.

Кстати, как ни странно, когда я уже приехал на строгий режим, мне казалось, что там будет тяжелее, что давление будет сильнее – как со стороны заключённых, так и со стороны силовиков. На самом деле всё оказалось совсем наоборот. Прежде всего, администрация там уже не питает иллюзий относительно перевоспитания людей, которые отбывают по пять, семь или восемь сроков подряд. Для них это уже родной дом. Есть люди, которые в общей сложности провели за решёткой 30–40 лет, лишь изредка выходя на свободу. У них уже сформировался такой образ жизни, что настоящей жизнью для них стала именно колония. Там их уже никто особо не прессует. Потому что, когда они выходят на свободу, то либо сразу кому-то разобьют нос, либо что-нибудь украдут в магазине – и снова возвращаются обратно. Существует убеждение, что таких людей уже невозможно перевоспитать.

И мы, политические заключённые, в этой своеобразной философии чувствовали себя даже немного легче. Хотя, когда я приехал в Мозырь – это уже рядом с границей с Украиной, практически возле украинского Полесья, – ситуация была особенной. Там расположен Мозырский нефтеперерабатывающий завод, который сегодня является одной из потенциальных целей для Украины, поскольку обеспечивает топливом российскую армию. И отношение ко мне в Мозыре было вполне адекватным. Я даже удивился, что офицеры относились с пониманием. Хотя, когда я прибыл, меня сразу отправили на карантин.

Так происходит в любой колонии: вновь прибывший должен пройти двухнедельный карантин. Это своеобразная адаптация, во время которой тебе объясняют правила, знакомят с порядками, помогают войти в курс дела. Но даже эти две недели карантина мне не дали пройти. Через несколько дней меня забрали в штрафной изолятор и отправили туда на месяц. Сначала дали 15 суток, затем ещё 15 суток. Единственное, что это уже была не одиночная камера, а нас там было четверо. Поэтому было немного легче: время проходило не в таких мрачных мыслях, а в разговорах.

Расскажите подробнее о том, как проходил ваш день. Какими были условия? Что вы ели? Могли ли вы общаться друг с другом, с другими политическими заключёнными?

В следственном изоляторе всё было более-менее понятно и происходило по расписанию. Раз в неделю нас водили в душ. У нас это был четверг. Поскольку людей в камерах было очень много, для каждого корпуса был свой день. Можно было общаться друг с другом в камере, никаких проблем с этим не было. Там даже существовало такое своеобразное ноу-хау. Хотя на самом деле это не ноу-хау, а очень старая традиция, которая тянется ещё из криминальной среды. В принципе, можно было поддерживать связь даже с другими камерами. Это называлось «дорога». На самом деле из окна в окно перебрасывали верёвки. Их делали из ниток – кто-то распускал свитер или мочалку на отдельные волокна. Затем из газеты скручивали своеобразный груз и забрасывали его. Так между камерами можно было передавать записки или даже небольшие предметы. Люди, которые попадали туда не впервые, хорошо знали, как это работает. Такая коммуникация существовала. И сотрудники в основном закрывали на это глаза.

Я находился в следственном изоляторе в Минске. Он считался относительно либеральным. Потому что после 2020 года из него тоже хотели сделать что-то вроде Окрестина – центра изоляции правонарушителей, где над людьми, особенно задержанными на протестах, просто издевались. Но руководство решило, что нет необходимости превращать учреждение в пыточную. Поэтому отношение было более-менее умеренным. Нас, политических заключённых, также поставили на профилактический учёт, но это не имело каких-то особых последствий. Были разрешены посылки и передачи. Правда, телефонных звонков, конечно, не было. Но почта работала более-менее нормально. Первые девять месяцев в следственном изоляторе прошли относительно спокойно.

Потом меня перевели в Могилёв, в тюрьму № 4. Там я ожидал рассмотрения апелляции в Верховном суде. Там условия уже были жёстче. Несколько раз в день приходилось зачитывать такие рапорты: называть себя «экстремистом», свою фамилию, сообщать, что состоишь на профилактическом учёте по экстремистской статье, и так далее.

Но когда я уже попал на родину Лукашенко – в колонию в Шклове, – там началось самое неприятное. В штрафном изоляторе душ был только раз в неделю. Те, кто находился там долго, выходили уже с бородами. Хотя в СИЗО даже однодневная щетина уже считалась нарушением. ШИЗО – это самое неприятное место. У тебя там нет ничего. Ты целый день просто считаешь каждую минуту, и этот день тянется бесконечно. Кажется, что в сутках не 24 часа, а все сто. Потому что тебе нечем заняться. Ты можешь только целыми днями ходить по этим семи квадратным метрам и наматывать круги. У тебя нет ни газет, ничего вообще не дают.

Ты не можешь писать письма. У тебя ничего нет. Только одежда заключённого, которую тебе выдают на время наказания. И всё. Жарко или холодно – ты не можешь ни что-то снять, ни утеплиться. Только на ночь нары откидываются от стены. Ложишься на деревянную поверхность. Есть полотенце, но им запрещено пользоваться даже как подушкой, чтобы было мягче. Под голову можно положить разве что тапочек. У меня, кстати, до сих пор остались пролежни по бокам. После полугода лежания на этих досках остались синяки, которые не проходили годами.

Нет возможности что-то купить. Хотя в колониях есть магазины, где можно заказать что-то из списка разрешённых товаров. Но суммы очень ограничены. Когда я находился в помещении камерного типа, можно было потратить эквивалент примерно десяти евро в месяц. Что на эти деньги купишь? Немного конфет, какое-нибудь печенье, чай. И всё. На этом лимит заканчивался. Тогда ты просто сидишь и буквально считаешь. Считаешь, сколько ложек чая или кофе осталось в пачке. И распределяешь всё так, чтобы хватило не на неделю, чтобы выпить всё за несколько дней, – а чтобы растянуть на целый месяц. Мы старались экономить буквально каждую чашку кофе. Уже в помещении камерного типа – после прогулки. Потому что в ШИЗО прогулок вообще нет. И тогда одна чашка кофе, одно печенье становились для тебя маленькой радостью. Вот так и пытаешься поддерживать себя, радуясь тому, что у тебя есть хотя бы такая мелочь.

Пытки, болезни, репрессии за записки и борщ из корма для скота

Сколько килограммов веса вы потеряли?

Питание везде было плохим. В СИЗО было ещё более-менее, поскольку ты ещё не осуждён, а только подозреваемый. Идёт следствие, должен состояться суд. Туда приходят посылки, и тогда было проще. Можно было получить до 30 килограммов передач в месяц. И всё же люди делились, и там были и сало, и какие-то колбасы – правда, изредка. Но и многое не пропускали, потому что никаких холодильников ведь нет, а летом всё это очень быстро портится. А когда мы уже приехали в колонию, меня сразу лишили всех передач и посылок, и ничего не было. Еда была очень плохой, никаких витаминов. Весь 2024 год я провёл в одиночной камере – всё время: лето, осень, зиму – и не съел ни одного яблока, ни одного кусочка огурца или помидора. Ничего не было, витаминов – ноль. Это просто приводит к ослаблению организма, к истощению. Ты худеешь, потому что той пищи, которую дают заключённым, недостаточно. Её мало. Для крупного мужчины этой похлёбки и каши очень мало.

Когда меня забирали, я был хорошо откормленный – весил 97 килограммов. Когда меня выдворили, привезли в Вильнюс, и на следующий день коллеги из «Радио Свобода» организовали мне обследование в больнице. И на тот момент я весил 79 килограммов. Правда, перед выдворением я уже два месяца находился в колонии, где видел солнце, небо, ходил на работу. И, насколько я понимаю, за это время я ещё немного набрал вес. Думаю, что в какой-то момент я похудел примерно до 70 килограммов. Хотя это не самая большая потеря веса. Я имею в виду, что тогда весил около 97 килограммов, тогда как у многих людей ситуация была значительно хуже. Наши лидеры – Виктор Бабарико, Сергей Тихановский, Александр Федута – весили по 140–150 килограммов, когда их забирали. А когда их выпустили, мы с Тихановским весили одинаково – по 79 килограммов. Люди теряли по 60–70 килограммов, фактически половину своего веса.

И тогда во время этого обследования мне сказали, что у меня есть определённая аномалия – в организме практически отсутствует витамин D. Почти ноль. А это вещество влияет на работу и печени, и почек, и вообще всего организма. Очевидно, это стало следствием того, что столько времени было проведено без нормального доступа к воздуху. Потому что даже когда мы сидели в СИЗО, на 15 квадратных метрах находилось 15 человек. То есть по одному квадратному метру полезной площади на человека. Без проветривания, без вентиляции, без чего-либо. И все курят. Из пятнадцати человек только я один не курил, а все остальные курили. И там постоянно висела эта дымовая завеса – без какой-либо циркуляции воздуха.

Это сказалось на вашем здоровье, так?

Ну, я бы сказал, что да. Мне даже врачи в этой клинике в Вильнюсе сказали, что могло быть и хуже. Что у меня всё ещё есть определённая сопротивляемость организма, повышенная выносливость, которая помогла противостоять этим испытаниям. Но, с другой стороны, я всё-таки провёл там не так много времени – два года. По сравнению с другими. У кого-то уже прошло три года, а кто-то отсидел четыре или пять лет. Поэтому думаю, что проблемы со здоровьем у них были значительно серьёзнее. Но я сам понимал, что, например, с почками уже были проблемы. Они были просто переохлаждены. Когда постоянно лежишь на холодных досках, на сквозняках, они просто начинают хуже работать. И сердцебиение было неправильным. Но теперь, в принципе, всё это постепенно проходит.

С зубами были проблемы. Впрочем, с зубами проблемы у всех в зоне. Из-за постоянного переохлаждения. Многие злоупотребляют так называемым чифиром. Это очень крепкий, концентрированный чай. Его пьют целыми днями. И этот чифир просто разрушает зубы. Это одна из самых больших проблем. Поэтому мы даже шутили, что на всю камеру, на всех людей, находящихся там, может набраться пять зубов. И это почти буквально. Потому что лечения нет. У людей болят зубы, и они либо сами их вырывают, либо, даже если пойдёшь к этому врачу – стоматолог принимает раз в неделю, – он может только удалить зуб. Никто не собирается лечить ни в колонии, ни в СИЗО – только вырывают. И у людей, которые имеют особенно большие сроки, к концу уже почти ничего не остаётся.

У меня тоже из-за переохлаждения, плохого питания и нехватки витаминов – потому что витаминов там вообще нет – ухудшились проблемы с зубами, но не настолько, как у других. Перед арестом я ещё успел заняться зубами, и в этом смысле у меня было более-менее нормально. А в целом проблема с медицинской помощью, повторюсь, очень актуальна. Её просто нет. Особенно для осуждённых по политическим статьям. Эти врачи, которые давали клятву Гиппократа помогать всем, предали и эту клятву, и свою профессию. Потому что почти каждый второй рассказывал, что им прямо так и говорили: мол, этим так называемым «экстремистам» и «террористам» никакая помощь не предусмотрена.

Например, если у вас была очень высокая температура или вы болели – вообще ничего не давали? Ни таблеток, ничего такого?

Таблетки – это очень смешно. В СИЗО у нас был такой врач. Над ним смеялись, подшучивали, но он хотя бы не был злым. Потому что некоторые врачи очень жестокие, как в концлагере. Но это очень показательно. Так работает вся медицинская система. Если кто-то жалуется, что у него болит голова, а другой рядом стоит и говорит, что у него так ломит спину, что невозможно ни сесть, ни лечь, то врач достаёт неизвестно какую таблетку без упаковки, просто из кармана, ломает её пополам и говорит: «Вот эта половинка – от головы, а эта – от спины». Вот такая там медицина.

Фактически ничего не дают. Есть только медицинские передачи: родственники отправляют лекарства, они лежат в медчасти, но людям их не выдают. Только когда ситуация становится совсем критической – например, когда у кого-то стоит кардиостимулятор и он просто не может обходиться без лекарств. Тогда ещё могут выдать. Но и это – очень громоздкая, бюрократическая процедура с заявлениями. Всё должно быть согласовано в Департаменте исполнения наказаний Министерства внутренних дел. Пока получишь свои лекарства, можно просто не дожить, если у тебя действительно серьёзные проблемы. То же самое с ингаляторами. Их приносят вечером, чтобы ты сделал один впрыск перед сном, а потом сразу забирают обратно. А если приступ случится ночью – на это никто не обращает внимания. Это проблема. Это просто способ добивать людей. Когда человек болен, он там естественным образом просто разрушается в пенитенциарной системе.

Кстати, до сих пор есть больные туберкулёзом. Кажется, весь мир уже успешно борется с туберкулёзом, а в белорусских тюрьмах больные туберкулёзом живут в одних отрядах со здоровыми людьми. Я видел там человека, у которого уже не было одного лёгкого – его удалили. Он кашляет кровью, всё постоянно разлетается вокруг. И тут же рядом спит здоровый человек. Всё это распространяется вокруг. Это ужас. Даже трудно представить, что такое действительно может быть реальным положением дел в Европе XXI века.

Я знаю, что у вас дважды забирали записи, которые вы делали. Расскажите об этом.

Забирали… В СИЗО, пока я там находился, я вел дневник. Каждый день – по странице, может быть, по одной странице из тетради – записывал свои впечатления. Потому что там постоянно происходит миграция людей: одних приводят, других забирают. Все люди довольно интересные. Особенно политические заключенные. Очень много образованных, с высшим образованием. Практически все слои общества там прошли через это. Там были и сотрудники, скажем так, религиозных учреждений. Были люди, которые служили в кафедральном соборе. У меня там был такой знакомый, с которым мы до сих пор поддерживаем связь. Он правая рука митрополита, церемониймейстер всех праздников. И забирают просто за комментарии.

Очень много дел возбуждают именно за комментарии – за оскорбление Лукашенко. У нас в Конституции конкретно существует отдельная статья – «оскорбление президента». Думаю, ее отменят в первую же секунду, когда будет избран новый президент. Потому что фактически речь идет об оскорблении Лукашенко. Он очень чувствительный и обидчивый человек. Оскорбляют чиновников, судей, силовиков. Все постоянно оскорблены. За это дают по три, по четыре, по пять лет – в зависимости от того, что именно написал человек.

Туда попадали все. Были и сотрудники государственного телевидения, и деятели искусства, и музыканты, и очень известные в Беларуси люди. Очень, очень многие. Ученые. Люди, которые сформировались сами, всего добились с нуля, – они оказывались там только за то, что просто выражали свою позицию. За инакомыслие. Я написал книгу. У нее такой подзаголовок: «Как выбивают инакомыслие». В ней я опираюсь на собственный опыт. Пытки, одиночная камера – так выбивают инакомыслие. Но вообще все, что происходит: тюрьмы, колонии – они существуют для того, чтобы выбить из человека инакомыслие. Чтобы он стал частью безмолвной массы, которая ничего не говорит. Приспособился ради того, чтобы выжить.

Вот я и вел этот дневник. Все было хорошо, пока меня не перевели в колонию. А в колонии очень активно работает оперативный отдел. Это такие местные гэбисты (КГБ). Они тоже выбивают инакомыслие, но уже на другом уровне. Начались проблемы с письмами. Когда, например, мне писали жена или дети, там целые абзацы просто зачеркивали, чтобы я не узнал информацию с той стороны колючей проволоки. Или мои письма просто не доходили. Или, в лучшем случае, возвращались с пометкой, что эту информацию нельзя распространять. Информация могла быть самой примитивной. Например, я писал, когда приехал в Могилёв, в эту тюрьму, что там просто закончились продукты. И три раза в неделю кормили картошкой. Причем было известно, что картофель был очень плохого качества – такой, которым уже и свиней не кормят. Его просто смешивали с водой. Получалась такая перемолотая масса. Я написал в письме, что и дома особенно на картошку не налегал, а здесь вынужден есть ее три раза в неделю. Причем сомнительного качества.

И мне вернули письмо. Прямо на конверте было написано, как учительница в школе пишет: «Переписать». И было подчеркнуто место, где, по их мнению, я раскрывал тайну – что нас кормят одной картошкой. Это нужно было убрать. Потому что нельзя дискредитировать пенитенциарную систему, в которой закончились все продукты. Особенно перед новым сезоном, когда еще ничего нет и остается только картофель из буртов. Капуста тоже уже прокисла, она уже бродит. И когда эту капусту варят, стоит такой запах, что он распространяется, не знаю, на всю зону. Все уже знали, что эту капусту есть невозможно, она просто испорчена. Ее никто не ел – даже самые голодные не притрагивались к этой капусте. Все продукты там в основном кормовые. Я уже ходил в наряды на строгом режиме в Мозыре. Мы чистили свеклу, лук, морковь – и практически это все было предназначено для корма.

То есть это та продукция, которой кормят скот?

Да, да. И вот из этой свеклы варят борщ. Говорят: сегодня будет борщ. Приносят этот борщ – он сам по себе прозрачный, и в нем плавают нарезанные куски этой свеклы. А свекла – кормовая, которой кормят скот в лесхозах, в колхозах. Я разговаривал с одним парнем, который работал на кухне. И он сказал, что для всех этих колоний поставлена одна цель – покупать самое дешевое. Все самое дешевое. Поэтому они и берут картофель из буртов, который лежит в этих колхозах для коров, для свиней на зиму. А оттуда просто набирают самый дешевый: наполовину гнилой, зеленый, проросший. Такая же история и со свеклой.

Мы все ждали, потому что раз в неделю давали рыбу. Путассу. Работник столовой говорил, что больше никогда в жизни не будет есть рыбу. Потому что путассу – как волк является санитаром леса, так путассу – санитар водоемов. Когда ее разрезаешь, там просто всё кишат паразитами. В накладных на саму путассу написано, что ее закупают на корм для зоопарков, цирков, различных передвижных шапито, звероферм, где разводят норок, ондатр, и… колоний. Это все прямо указано. Потому что путассу – санитарная рыба. Для ондатр это нормально, а если она сильно заражена паразитами, то в ней паразиты на сто процентов. Но заключенным ничего другого не остается – они едят эту путассу.

В принципе, все это было описано в моих дневниках. Конечно, когда мои дневники лично прочитали гэбисты (КГБ), они сказали: «Мы тебе пришьем красную бирку». А красная бирка – это «склонный к побегу». То есть будто бы я… Они сказали, что если ты еще будешь такое писать, то мы найдем на тебя управу. А эта бирка означает, что тебя фактически лишат всего. У тебя уже не будет права на переписку с родными. Они сказали, что никто не будет читать твои каракули, а мы напишем, что ты в своих дневниках готовил план побега из колонии. Ну и забрали. Это – первый раз, а затем уже в этой колонии строгого режима, перед освобождением, перед высылкой, забрали и мой второй дневник, который я вел. Точно так же – на том основании, что личные записи должны периодически проверяться в особом порядке.

Таким образом, у меня ничего не осталось. В частности, когда нас высылали, гэбисты (КГБ) забрали все оригиналы приговоров, все мои апелляции в Верховный суд, все ответы из Верховного суда, а также документы по второму приговору Могилёвского областного суда, где фигурировали люди, причастные к этим репрессиям. То есть для них было важно, чтобы у тебя на руках не осталось никаких бумаг, которые могли бы быть использованы в суде против организаторов этих репрессий. Поэтому у меня на руках остался только паспорт. Это был единственный документ, с которым меня выбросили за границу – с мешком на голове, в наручниках и с паспортом. А в следующих группах, уже начиная с осени, затем зимой и весной, у многих таких знаковых фигур забрали даже паспорта. На руках у них не осталось ничего. Только выдали такие бумажки – справки со штампом о том, что такое-то лицо является гражданином.

Игорь Карней: «Беларусь убивает человека в человеке»

Кем вы ощущали себя в тюрьме: журналистом, политическим заключенным, белорусом или просто обычным человеком? И не исчез ли в вас журналист? Что вообще значит – быть журналистом в таких условиях?

Прежде всего журналистом меня считали сами силовики. На всех уровнях – начиная с СИЗО, а затем и все сотрудники штрафных изоляторов и колоний. Потому что они всегда подчеркивали, что я нахожусь в заключении за то, что вносил разлад в стабильное общество. Они считали, что если я сотрудник «Радио Свобода», а это, значит, американское радио, то я «купленный кукловодами», которые пытались сломать режим в Беларуси.

Они считали, что все украинские Майданы также были инспирированы Западом. В этом смысле у них до сих пор существует убеждение, что есть пятая колонна, которая хочет разрушить стабильность в Беларуси. И журналисты – среди тех, кто этим занимается. Независимые журналисты. Потому что есть официальные, пропагандисты, а есть независимые, которые, по их мнению, способствуют попыткам разрушить государственную систему, выстроенную Лукашенко. Именно так они это воспринимали. Они считали, что до него в Беларуси фактически ничего не существовало. Четыре года независимости до 1994 года – это, по их мнению, была просто ошибка, хаос, политическая безответственность людей, которые рвались к власти. А вот Лукашенко, когда пришел, построил хрустальный сосуд, который якобы все это время нес в своих руках. Поэтому отношение ко мне было не столько как к врагу народа, сколько как к врагу режима. Потому что такие, как я, если и представляли какую-то угрозу, то именно для режима.

Ну а я не отказывался. Я, конечно, и дальше ощущал себя журналистом. Все эти годы у меня была идея фиксировать все это в своих дневниках, откладывать в памяти, потому что были подозрения, что записи могут забрать, и рассчитывать на них было бессмысленно. Поэтому я запоминал, фиксировал. И когда я вышел на относительную свободу… – относительную, потому что нас не спрашивали, хочешь ли ты остаться в Беларуси или мы просто тебя вышлем. Никакого такого выбора не было. Когда мне предложили написать книгу, я буквально за два месяца ее написал. Первого сентября прошлого года я сел за книгу, а тридцать первого октября уже сдал ее. Ровно два месяца.

И с позиции времени это было правильно, потому что откладывать было нельзя. Пока все это свежо в памяти, пока эти эмоции еще не остыли, можно восстановить все даже без записей. Мне жаль дневников, жаль стихов, которые я посвящал своим сокамерникам и общей ситуации. Но мне кажется, что саму общую атмосферу и происходившее я передал достаточно полно. В этом смысле теперь я просто жду выхода книги, потому что здесь все уже упирается в типографские нюансы. Возможно, она немного задержится, хотя хотелось бы, чтобы все это произошло достаточно оперативно. Но в ней будет, в основном, все самое важное.

Что вы поняли в тюрьме о современной Беларуси и что вы поняли о себе?

Это вызывает только сожаление: за тридцать с лишним лет правления Лукашенко Беларусь откатилась просто к какому-то средневековью. В самом худшем смысле этого слова. Когда нет законов, когда все властные структуры срослись в единое целое. То есть, сейчас нет разделения властей – все это одна репрессивная машина. И когда против тебя единым фронтом выступают и следствие, и прокуратура, и судья, и сама власть, то не остается никого, кто мог бы поставить под сомнение твое преследование. К сожалению, сейчас у Беларуси очень мрачные перспективы. И поэтому, кстати, очень многие возлагают надежды именно на Украину. На такую опосредованную помощь. В том смысле, что когда начнет рушиться режим в Кремле, когда не станет Путина, его верный вассал Лукашенко уже не сможет существовать. Потому что он – изгой для всего цивилизованного мира, в том числе и для своих номинальных союзников, которые сейчас его поддерживают: того же Китая, той же Венесуэлы, Кубы и других стран.

Ну, у Венесуэлы и Кубы, вероятно, и самим уже недолго осталось существовать в нынешнем виде. А Китаю меньше всего интересна какая-то непонятная Беларусь. И поэтому в этом смысле появляется какой-то свет в конце туннеля – что все-таки эта белорусская темная страница имеет шанс перевернуться. Потому что уже и у России проблемы на всех фронтах – от экономики до военно-стратегической сферы. И я думаю, что у руководства Беларуси тоже, как говорится, припекает, потому что неизвестно, что будет с их личной безопасностью.

Потому что Лукашенко, конечно, не собирается уходить от власти. И тем более он понимает, чем это ему грозит. Ведь суд неизбежен. И не только над ним – под ударом находится и его семья, за которую он переживает больше всего. Но на данный момент Беларусь – это такой образец страны неудачного эксперимента. Как можно за тридцать лет настолько изолировать себя, обнести себя заборами со всех сторон и превратиться просто в одного из мировых изгоев? И все это – усилиями одного человека, который бездумно отдал страну России. Россия чувствует себя в Беларуси фактически как дома. Уже никто особенно не спрашивает, где размещать военные базы, откуда нападать на Украину, какие проводить эксперименты. К сожалению, это такая экспериментальная площадка, на которой Россия отрабатывала свои захватнические планы и шовинистические проекты.

Потому что на самом деле Беларусь только формально называется Беларусью. Начиная от культурного пространства и заканчивая информационной повесткой – все это сместилось в сторону России. Все эти так называемые «лукашенковские славянские базары», различные поэтические фестивали – все это сейчас перешло на русский язык, в русскую культуру и идеологию. И, в принципе, людей снова загоняют в такой мини-Советский Союз. В то, чего нормальный белорус не хочет и не принимает. И поэтому, я думаю, внутреннее сопротивление у людей существует. Но выражать его опасно. Потому что это лагерная система, созданная лично Лукашенко. Она страшна. Она пугает не на словах, а вполне реально. Каждый белорус, к сожалению, имеет шанс оказаться по ту сторону колючей проволоки. А там уже достаточно легко сломаться. Тем более когда против тебя настроена вся система.

Что вы поняли о себе во время заключения? И есть ли какая-то часть вас, которая осталась в колонии?

Ну, первое время – да. Мне даже снилась колония. И, в принципе, я не мог избавиться от этих образов. Потому что ты все время находишься под давлением. Любой телефонный звонок или звонок в домофон вызывает тревогу, потому что это может быть… Может, это милиция. Думаешь, что за тобой снова пришли. Кстати, да, и сейчас иногда такие сны еще прорываются. Но меня, наверное, в какой-то степени спасло то, что я кардинально сменил сферу деятельности. Уже четвертый месяц работаю на строительстве. Это, конечно, и тяжело, и непривычно. Потому что я ведь готовил себя совсем к другому. Если бы я хотел работать на стройке, то еще в молодости пошел бы туда. Но сейчас приходится не столько выбирать, сколько приспосабливаться.

Нужно как-то жить, обеспечивать себя. С журналистикой сейчас довольно сложно, потому что все медиа находятся в изгнании, в эмиграции. Не хватает информации из Беларуси. Люди боятся делиться какими-либо сведениями, потому что это опасно. И я решил поставить себя на паузу. И сейчас сны о тюрьме сменились снами о мирном строительстве: как правильно уложить черепицу, как установить двери, где-то залить пол и так далее. Ну, с такими снами я готов мириться. Они все-таки практического характера: хочешь – снятся, хочешь – нет.

А тюрьма очень долго уходила из меня. И я думаю, что до конца так и не уйдет. Потому что она, ну, въедается в организм непроизвольно. Можно, конечно, пытаться не впускать её в себя, но не все зависит от тебя. Мне всё-таки удалось как-то выстоять. Я не потерял ни физического, ни психического здоровья, хотя все предпосылки для этого были. И мне кажется, что я адаптируюсь к мирной жизни, к свободе. Не то чтобы легко, но правильно. У меня сохраняются связи и с коллегами, и с друзьями, и с теми, кто остался в Беларуси. Я очень надеюсь, что у меня еще есть силы и возможности вернуться в профессию.

Сейчас я просто жду подходящего момента. Возможно, мои статьи еще не написаны. И новый опыт – вот этот строительный – это тоже интересная страница, которая, возможно, выльется в какое-то эссе. О том, как люди в эмиграции мимикрируют, если можно так сказать, приспосабливаются к другой реальности. И я все-таки надеюсь, что этот опыт, каким бы плохим он ни был, уже никуда не выбросишь. Это во-первых.

А во-вторых, из него можно сделать правильные выводы и быть свидетелем того, что эта система себе позволяет. Потому что когда получаешь эту информацию из чужих слов – это одно. А когда сам через это прошел, сам увидел, сам пережил и сам превратился в часть этого опыта, тогда понимаешь, что нужно приложить максимальные усилия, чтобы эту систему сломать, остановить и наконец начать строить нормальную цивилизованную европейскую Беларусь. Потому что сейчас она, к сожалению, этому определению не соответствует. И это я тоже вижу как одну из своих миссий: стать адвокатом, стать свидетелем. Стать свидетелем процесса, который происходит в Беларуси, и наконец поставить в этой истории точку.

Игорь Карней: «Для Лукашенко я экстремист и, наверное, никогда не вернусь домой»

Чувствуете ли вы себя сейчас свободным человеком?

Ну, свободный… Номинально свободный. Я не сижу в тюрьме, я не испытываю и не переживаю каждый день, каждый час, каждую минуту такого стресса. Но я не до конца свободен. Потому что я не могу жить на своей родине. Это самое большое, чего мне хотелось бы. Там у меня осталась мать, и в один момент она фактически потеряла всех, потому что вся моя семья уехала. Но я всё-таки верю. Это моя самая большая мечта в ближайшее время, не откладывая на далёкую перспективу, – вернуться домой. И это возвращение будет означать, что в Беларуси произошли настоящие изменения. Поэтому я хочу, чтобы это случилось как можно скорее.

Потому что сейчас моё возвращение невозможно. Напоследок мне ещё сделали такую, грубо говоря, подлость: власти аннулировали мой паспорт. Сейчас, по распоряжению Министерства внутренних дел, мой паспорт признан недействительным. Пока это никак не отражается на моих делах за границей. Но если бы я, например, захотел сейчас вернуться в Беларусь, то в лучшем случае меня бы просто не впустили. А в худшем – вероятно, взяли бы под белы руки и сфабриковали какое-нибудь очередное дело. Уже были случаи, когда после попытки возвращения люди снова оказывались в тюрьме. Поэтому да, я свободен. Но по-настоящему свободным я буду тогда, когда вернусь на родину и начну делать что-то полезное для её восстановления и возвращения на цивилизованный путь развития.

Пока гражданства не лишают. Но я не так быстро ориентируюсь во всех этих нововведениях. Уже есть, по крайней мере, примеры, когда белорусов, которые уехали и были заочно осуждены в рамках процедуры специального производства, ещё и обязывают выплачивать крупные штрафы. Кстати, у меня тоже было так: когда состоялся суд, мне не только назначили срок, но и выписали штраф. У меня это было около 20 тысяч белорусских рублей – примерно 7 тысяч евро. И этот штраф тоже нужно было выплатить. А некоторых людей, которые уехали, не дожидаясь, пока за ними придут, судят заочно и также назначают им штрафы. Конечно, никто их не платит.

Тогда описывают их имущество: квартиры, машины, дачи и всё остальное. Затем это конфискуют и продают с аукциона. Уже есть десятки случаев, когда для погашения штрафов продавалось конфискованное имущество тех или иных людей. Мой штраф уплачен, поэтому в этом смысле моё положение пока несколько безопаснее. Но неизвестно, что происходит в головах у белорусских чиновников. Они ведь могут придумать что угодно.

Пропаганда активно продвигает идею лишения гражданства «экстремистов», «террористов», осуждённых, тех, кто уехал или бежал. Конечно, это юридический нонсенс. Потому что если ты родился в этой стране, то по праву рождения тебя не могут лишить гражданства. Но, тем не менее, власти делают всё, чтобы максимально усложнить жизнь своим оппонентам. Сейчас стало очень трудно. Потому что ещё в 2020–2021 годах люди, которые уезжали, могли дистанционно оформить нотариальную доверенность и, например, через своих родственников продать недвижимость, автомобиль, гараж или что-либо ещё. После того как власти увидели, что существует такая лазейка, её ликвидировали.

Раньше также можно было продлить паспорт – прийти в консульство Беларуси в стране, где ты живёшь за границей, оформить документы, и тебе выдавали новый паспорт. Сейчас люди оказались в безвыходной ситуации. У многих паспорта заканчиваются в этом году, в следующем, у кого-то они уже закончились. А белорусские консульства перестали принимать документы. Заочно, дистанционно паспорт больше не оформят. То есть ты должен приехать домой и лично заниматься его оформлением там. Конечно, каждый человек, который уехал и много лет не был в Беларуси, уже находится на заметке у этих силовиков. И они сразу реагируют: ищут твою активность, проверяют телефон, и если что-то находят, то немедленно возбуждают против тебя уголовное дело.

То же самое происходит и с нотариальными доверенностями. У людей на годы зависло всё имущество, которое осталось там. И сейчас уже невозможно дистанционно оформить нотариальную доверенность, чтобы кто-то из близких родственников от твоего имени занимался тем, что у тебя там осталось. Людей лишили любых прав на собственную недвижимость. Человек работал, чтобы купить квартиру. А теперь эту квартиру он не может ни продать, ни использовать. С учётом того, что он там не живёт, ему выставляют огромные по белорусским меркам коммунальные тарифы. Потому что у нас очень распространено такое явление, как борьба с «тунеядством». А тунеядцем считается тот, кто не работает на государство.

И если ты не приносишь пользы этому государству, тебе выставляют максимальный тариф, который по белорусским меркам просто неадекватен. Двести евро за квартиру вместо двадцати, которые платят все остальные. То есть в десять раз больше. Поэтому существует такая сегрегация: есть свои, внутренние, которые молчат, и они пользуются определёнными привилегиями. А есть люди, которые являются потенциальными или реальными оппонентами, и с ними можно делать всё что угодно. Лишить паспорта, лишить возможности распоряжаться имуществом. А в конечном счёте может дойти и до этого – и это не фантазия, а вполне реальный сценарий, – что будут лишать ещё и гражданства. И тогда человек окажется буквально подвешенным между небом и землёй. Родившись и получив паспорт гражданина Беларуси, он будет вынужден пользоваться лишь видом на жительство где-нибудь в Польше или Литве. И это ещё самый благоприятный вариант.

Если бы вы встретились с самим собой десять лет назад, что бы вы сказали? Какой совет дали бы себе тогдашнему?

Это очень сложно. Потому что до последнего я не хотел уезжать. Конечно, теперь, став мудрее, можно было бы посоветовать не доводить себя до состояния арестанта, заключённого и всё-таки, как говорится, брать ноги в руки и уезжать из этой страны. Но в этом смысле я, возможно, скажу несколько высокопарно, однако я патриот своей страны. Не государства, не режима, а именно страны – своей Беларуси. И поэтому до последнего всё же надеялся на какой-то здравый смысл, на то, что власть не станет воевать, особенно с журналистами. Потому что журналист просто выполняет свой долг. Он не является каким-то террористом или разрушителем основ государства, а всего лишь профессионал, который выбрал себе такую профессию. Но, с другой стороны… что есть, то есть.

И поэтому, в принципе, это испытание было тяжёлым, но, возможно, оно меня закалило. Теперь на многие такие бытовые вещи смотришь гораздо спокойнее. То, что раньше казалось какой-то проблемой, всегда можно сравнить с пережитым опытом и понять, где настоящие проблемы: люди, которые сейчас изолированы, не имеют никакой связи с родными и вообще не понимают, что происходит в мире. Вот это настоящее испытание. И то, как над ними издеваются, – это тоже испытание.

А то, что у кого-то возникают какие-то проблемы бытового уровня, теперь воспринимается гораздо легче и проще. Если бы у меня не было этого опыта, возможно, я до сих пор упрекал бы себя: мол, уехал, спас себя, а люди, которые остались, сели – за идею, можно сказать, опять же за инакомыслие. И мне было бы морально некомфортно, понимая, что я бежал, а те, кто остался, терпят. В этом смысле мне как-то легче осознавать, что я тоже пострадал за идею. Но это было, можно сказать, осознанное решение. Потому что если бы я захотел, я бы уехал. Возможности были, были предложения, никаких проблем не существовало. Просто у меня была другая философия и другой подход к этому вопросу.

И снова повторюсь: я рассуждал так, что я не преступник. Я не совершил никакого уголовного преступления, за которое должен был бы понести наказание. Я никого не убил, ни над кем не издевался, не подрывал железные дороги и никого не покалечил. А то, что я занимался своей профессией, – это всего лишь такое толкование самой власти. Именно они считают меня преступником. Не я сам себя таковым считаю. Я считаю преступниками их – за то, как они обращаются с собственным народом. Это не оккупация, не такая ситуация, как, например, в случае России и Украины, когда приходят россияне и силой пытаются навязать свои правила игры. У нас ситуация такова, что это фактически внутреннее противостояние. В определённом смысле – гражданская война. Потому что власть признала определённую часть населения нелояльной и на этом основании пытается фактически уничтожить этих людей. Здесь уже трудно подобрать другое слово. И то, что они записали нас в преступники, ещё не означает, что мы ими являемся.

Я, например, на все свои приговоры подавал апелляции, потому что не соглашался с такой трактовкой – с тем, что меня причислили к какому-то экстремистскому формированию. Белорусская ассоциация журналистов, например, на протяжении 25 лет была официально зарегистрирована в Министерстве юстиции. Она никому не мешала. Эта ассоциация организовывала зарубежные тренинги, в том числе для сотрудников государственных СМИ. Тогда к ней не было никаких претензий, и они охотно соглашались на такие поездки. А теперь Белорусская ассоциация журналистов вдруг стала экстремистским формированием, и любое участие или членство в ней рассматривается как преступление. Это очень притянуто за уши, надуманно. Поэтому я не считаю себя преступником.

И самому себе десять лет назад я бы сказал: не переживай. Если нужно пройти через весь этот путь испытаний, значит, наверное, его стоит пройти. Без гарантии того, что выйдешь оттуда психически здоровым и вообще останешься нормальным человеком. Но если нашему поколению суждено пройти через эти трудности, значит, будем идти. Тем более что моим путём прошли десятки тысяч людей, которые попали под эту волну репрессий, прошли через самые страшные, адские испытания. Но теперь я вижу, что они не сломлены. Они активны. Это мои коллеги, которые занимаются и политикой, и экономическими проектами, работают во всех возможных сферах деятельности. Это очень большая и мощная сила, которая сейчас находится за границей.

Правда, нет того единства и консолидации, на что я всё-таки надеялся, сидя за решёткой. Но есть активность. Она не настолько разрозненная, как, например, российская эмиграция. Белорусы всё-таки имеют такие базовые центры и целые институты, которые представляют Беларусь на международной арене. И в этом смысле есть надежда, что когда произойдут позитивные изменения, гражданское общество уже будет институционально обеспечено – по крайней мере, на первом этапе – переходным правительством.

Что вы приобрели, а что потеряли как журналист?

Приобрёл опыт. Возможно, он и не был нужен, но теперь он воплотился в книгу, которая, надеюсь, скоро выйдет. Что потерял? Ну, прежде всего, на данный момент я потерял журналистскую работу. Я работал на «Радио Свобода», которое столкнулось с сокращением финансирования и, соответственно, сокращением штата. И теперь я вынужден заниматься непрофильной деятельностью. Сейчас я работаю в строительстве. Но мой опыт – почти сорок лет в профессии – никуда не исчез. Я в любой момент могу вернуться к своей основной профессиональной деятельности. Собственно, на это я и рассчитываю. Ну а то, что за время заключения у меня появились новые знакомые – люди из самых разных и широких сфер, – и то, что я как журналист всегда присматривался к каждой истории, всё это тоже где-то накапливается. И эти знания, эти мои контакты, думаю, также будут мне полезны. Так или иначе, они найдут своё практическое применение. А потери… Потери бывают у каждого. Тут ничего не поделаешь.

Каким вы видите себя через десять лет? И какой хотели бы видеть Беларусь и журналистику в ней?

Я вижу себя в Беларуси. Это, во-первых, самое главное. И я думаю, что мои знания и мой опыт будут востребованы. Потому что я действительно прошёл через разные эпохи: и советскую, и период демократизации начала девяностых, и последующее закручивание гаек уже при Лукашенко. У меня разный опыт – и работы в государственной прессе, и в независимых СМИ. А Беларусь через десять лет хотелось бы видеть уже совершенно другой страной. Всё-таки существовали диктатуры и страшнее, и жестче. Но мы видим, что, когда есть воля народа, преобразования, пусть и не происходят очень быстро, всё же происходят. Вот Португалия, где я сейчас нахожусь, также пережила свой режим Салазара – достаточно жёсткий. Там тоже были репрессии, политические заключённые, были даже концентрационные лагеря.

Но, тем не менее, сейчас это достаточно успешная страна. Не самая богатая, но очень спокойная и предсказуемая. И хотелось бы, чтобы Беларусь тоже стала страной, которую уважают за её адекватность, за то, что там действуют цивилизованные законы и нет такого, что право силы заменяет силу права. И хотелось бы, чтобы соседям не было стыдно из-за того, что рядом с ними, буквально по соседству, существует такая страна. И это самое важное. Потому что предсказуемый сосед – это спокойствие, нормальные экономические и политические отношения. Хотелось бы видеть Беларусь среди тех стран, к которым относятся с уважением.

А чего бы вы больше не хотели увидеть? И остался ли у вас какой-то страх?

Ну, мне не хотелось бы больше видеть эти репрессии. И этот страх остаётся, потому что они никуда не исчезают. Нельзя сказать, что их стало намного меньше. Да, закончились самые громкие дела, режим фактически зачистил знаковые фигуры различными способами. Кого-то – физически, кого-то – через тюрьму, кого-то просто выкинул из страны. И наблюдать за этим очень неприятно. И, действительно, даже страшно. Потому что нет никакой международной управы на происходящее в Беларуси.

Всевозможными декларациями, «глубокой обеспокоенностью» и тому подобным Лукашенко напугать сложно. Ведь сколько уже было пакетов санкций, сколько нот протеста, сколько различных заявлений с высоких трибун. Но, как мы видим, всё это в основном игнорируется. Да, санкционная политика имеет эффект. Режиму тяжело экономически, тяжело финансово.

Но, тем не менее, когда рядом есть Россия как главный донор, которая рассматривает Беларусь как площадку для своих экспериментов, в том числе военных, для нападения, то, конечно, дотации будут поступать. Но это не тот путь, который выбирали сами белорусы. Я думаю, что и сам Лукашенко не видит… Но сейчас просто непонятно, что будет дальше. Потому что он фактически загнан в ловушку. И как он будет из неё выкручиваться и выходить – очень сложный вопрос. Ведь союзник в лице Путина слабеет, оппозиция становится смелее, Запад также уже выступает с более радикальными заявлениями. Не говоря уже о Владимире Зеленском, который выдвинул ультиматум.

И теперь нужно каким-то образом придумать, как не пострадать, как не разозлить Россию и одновременно самому выжить. Поэтому сейчас уже не столько страшно, сколько интересно, что будет в ближайшее время.

Страх, журналистика и мораль

Страха у вас уже нет? Или всё-таки какой-то остался?

Нет. Здесь не бояться нужно, а всё-таки действовать и активно сопротивляться. Потому что если сидеть и бояться… Мы ведь сейчас видим в Беларуси: основная масса людей, которая осталась, именно так и поступает. Они сидят и боятся. И это вынужденная позиция, потому что другой альтернативы нет. Ведь если ты просто подашь голос… Да даже не нужно подавать голос. Если где-то в социальных сетях просто поставишь лайк под какой-то статьёй, которая, по мнению государства, является «неправильной», – этого уже достаточно. Людей пока что лишили права голоса. Но это лишь внешне. Потому что внутренне, я убеждён, миллионы людей только и ждут более благоприятной ситуации, более подходящего момента, чтобы снова выйти и выразить своё решительное несогласие с этой тоталитарной надстройкой, которая постепенно возводится. Поэтому мой страх – за близких, которые остались в Беларуси. Это обычный человеческий страх. Потому что у государства развязаны руки. И оно уже ничем не сдерживается в своих действиях. В тюрьмы отправляют пенсионеров, молодых людей – кого угодно. Поэтому здесь уже нет никакой предсказуемости.

Если говорить о том, как изменилось ваше понимание журналистики, ваше восприятие журналистики от начала карьеры и до сегодняшнего дня, то что для вас означает быть журналистом?

Когда я только начинал, это было очень интересно. Именно тогда распадался Советский Союз. Происходило огромное количество событий. Приходили инвесторы, появлялись банки, новые компании, формировался частный сектор, развивалась коммерция. Это было очень интересно. Тогда мы не раз, сидя на кухнях, обсуждали: а что же будет лет через тридцать? Если всё будет развиваться такими темпами? Уже никто не боится. Люди сбросили с себя оковы страха. Можно писать открыто. Появлялись новые свидетельства о том, что происходило в сталинские времена. Выходило множество мемуаров, больших исторических трудов, рассказывавших о закулисье советской системы.

К сожалению, через тридцать лет мы зашли в тупик – и моральный, и физический. И то, что тогда казалось таким вдохновляющим, на самом деле оказалось цивилизационно неадекватным путём. Дискредитация затронула всё, в том числе и профессию. Ведь если в 1990-е годы все журналисты работали единым фронтом, то разделения не было, потому что некого было критиковать. Лукашенко ещё не было у власти. И все находились в одинаковых условиях, на равных стартовых позициях – и на телевидении, и в государственной прессе, и в коммерческих проектах, которые тогда возникали. Все работали ради того, чтобы Беларусь возродилась, чтобы она стала цивилизованным членом семьи европейских народов. У нас не было противоречий. Мы работали, осознавая свою миссию.

Но уже ближе к концу 1990-х годов, когда обозначились авторитарные замашки Лукашенко, тогда и началось разделение. Сам Лукашенко заявил, что есть журналисты честные, а есть нечестные. Честные – это пропагандисты, его пул, который его окружает. А нечестные – это все остальные, кто его критикует. И чем дальше, тем больше этот раскол углублялся. К сожалению, к 2020 году мы окончательно оказались на разных полюсах: независимая журналистика и медиа, финансируемые государством. И, по сути, так всё и осталось. К сожалению, разделение уже произошло полностью в том смысле, что все нелояльные государству СМИ уехали и работают автономно за пределами страны. В Беларуси осталась только пропаганда.

Поэтому проблема в том, что у многих людей нет альтернативы. Особенно у тех, кто привык смотреть телевизор, кто подвергается этому зомбированию. Они постепенно теряют интерес к поиску какой-то золотой середины, сбалансированной информации. Они потребляют только тот продукт, который им предлагают с пропагандистских и агитационных трибун. Немного огорчает и то, что разрушилась прежняя журналистская солидарность. Она стала абсолютно поляризованной.

Если через много лет кто-то будет читать вашу биографию и сможет написать об Игоре Карнее только одну вещь, какой бы вы хотели, чтобы она была?

Я хотел бы, чтобы обо мне помнили как о человеке, который искренне был предан белорусскому делу, патриотической Беларуси и Украине. И чтобы было сказано, что в такой переломный исторический момент я выбрал правильную позицию, продолжал отстаивать демократические ценности, быть на стороне добра и выступать против любых диктаторских замашек. Потому что, к сожалению, сейчас мир выходит из правового поля в поле права сильного. И мне не хотелось бы, чтобы эта зараза распространялась. У неё должны быть свои границы, свои пределы. Закон, нормы и мораль – это главное, что должно объединять всех нас.