Паранойя это или реальность? Когда слышишь о действиях российских тайных служб, они могут показаться кадром из плохого шпионского фильма. Но на самом деле за ними годы практики сеять страх в людях. Иногда кремлёвские спецслужбы даже хотят, чтобы их заметили. Они паркуют напротив любимого бара жертвы автомобиль с номерами так называемой Донецкой Народной Республики; или делают так, что ты постоянно встречаешь одного и того же человека в магазине, на улице, в ресторане. Спецслужбы знают даже о планируемом побеге и о тайной квартире в другой стране. Так они доводят людей до того, что в конце концов те сами отдают им телефоны и просят посадить в тюрьму «того-то и того-то». Ибо страх и паранойю в России взращивают годами. Ты должен бояться даже тогда, когда уже далеко от палачей. – Действительно ли они так далеко, как тебе кажется?
В польском Хельсинкском фонде по правам человека мы разговариваем о Бишкеке, где я недавно был. Последние новости, к сожалению, мрачные: как и было анонсировано, там ввели закон об иностранных агентах, подобный российскому. Журналисты боятся всё больше, рушится миф об «оплоте свободы» и «самой демократичной из авторитарных стран Центральной Азии». Некоторые считают, что ситуация в Кыргызстане уже даже хуже, чем в Узбекистане.
Как бегут из «Симулятора Русского мира»
Через Фонд я выхожу на многих беглецов. Семья из Москвы рассказывает мне, сидя за маленьким столиком в торговом центре, что сын сделал наклейки с надписью «Нет войне», и за эти наклейки его арестовали. Когда его наконец-то выпустили из изолятора, родители его уже ждали там на выходе. Тогда вся семья поняла, что вернуться домой они уже не могут. И действительно: свою квартиру они больше никогда не увидели.
Где они прятались, как бежали? Этого нельзя рассказывать. Да и как это описать? Как передать, что такое состояние загнанности, когда ты не в состоянии разговаривать с близкими даже шёпотом, когда вы по вечерам сидите рядом в молчании и так боитесь прослушки, что пишете друг другу на телефон через специальный защищённый мессенджер? Или эти хаотичные пересадки… Лихорадочная попытка заменить SIM-карту на «чистую». Руки дрожат, ты не можешь попасть картой в слот, люди начинают всё более странно на тебя смотреть, слёзы наворачиваются на глаза, ты всхлипываешь и в зеркале видишь подозрительный взгляд водителя. Тебя всё сильнее трясёт, ты даже не знаешь, заметно ли это, но, кажется, что да, судя по глазам водителя, глазам попутчиков. Только бы выдержать, только бы не развалиться, только бы доехать…
Потом я разговариваю в Варшаве с ЛГБТ+ активисткой, которая прекрасно понимает, куда она попала: она знает, что Польша – страна консервативная, католическая, по статистике гомофобная, однако именно границу с Польшей она смогла перейти, держа партнёршу за руку, и именно здесь они впервые смогли сказать чиновнику, что они – пара.
Я также встречаюсь с совсем ещё молодым оппозиционером, которому удалось благополучно выбраться из этого «Симулятора русского мира». Когда я спрашиваю его, что бы он подумал, если бы несколько лет назад узнал, что будет жить в Варшаве, что бы почувствовал, увидев, что сидит со мной в блинной на Мокотове и вспоминает репрессии и бегство, он отвечает: «Наверное, я был бы очень собой горд. Но если бы сейчас я мог дать совет самому себе из прошлого, если бы мог встретить себя прежнего и сделать так, чтобы прошлое пошло по-другому, я сказал бы себе: “Не делай этого. Отпусти. Когда ты сбежишь – потеряешь всё. Ты сломаешь себе жизнь”».
Наконец я встречаюсь с преподавателем, на которого донесла коллега по работе, заявив, что он «критикует в интернете спецоперацию». В течение одного дня ему подсунули заявление об увольнении, в отделе кадров всё уже было подготовлено. Никогда ему не приходилось видеть, чтобы университетская бюрократия работала так слаженно.
Мы разговариваем с известной российской телепродюсеркой, которой предлагали работу на пропагандистском канале RT. Она отказалась. Из России она уехала ещё до февраля. Она поняла, что если её начнут шантажировать арестом сына, то она начнёт давать показания, а если сына действительно посадят, то она сама станет бегать за ними и выдумывать показания на кого угодно, лишь бы её ребёнка отпустили. Поэтому она уехала, даже не успела продать квартиру. Сейчас у неё здесь нет ничего, кроме машины с российским номером (флаг на номере она старается закрывать специальной рамкой). Она также говорит, что всегда следит за своим телефоном и сумкой, потому что недавно у подруги телефон даже не стали красть, а просто скопировали с него данные, и на их основе выловили тех, кто остался в России.
Когда мы выходим покурить перед чайной, я рассказываю продюсерке о своих исследованиях виссарионовцев, о том, что Зона по-прежнему существует, что меня не раз тянуло попытаться туда добраться. «Туда больше нельзя ехать!» – сразу реагирует она. «В таких группах повсюду работают люди спецслужб, а иностранцы сейчас на вес золота: Кремлю нужен “человеческий материал” для обмена заключёнными. Поверь мне, ты не захочешь знать, каково в лагере в России».
Потом я встречаю политика, которого называют Навальным Вологды: он уже не в состоянии сосчитать сколько раз его арестовывали и сколько автомобилей ему сожгли. Зато помнит, как его избили у детского сада, откуда он забирал сына. А также как в другой раз – тоже у детского сада – его обогнал велосипедист и выстрелил ему в спину.
Наконец в Варшаве я разговариваю с Олегом Родиным, который был одним из сооснователей временного убежища для политических беженцев «Ковчег». Он рассказывает, что сюда в основном приезжали преследуемые активисты и журналисты. 85 % беженцев – это люди, подвергшиеся репрессиям в России; также есть белорусы, украинцы, беглецы из Таджикистана. Скоро, вероятно, появятся и те, кто будет эвакуироваться из Кыргызстана. «Тех, кто к нам попадал, мы должны были проверять, – объясняет мне Родин, сидя в корпоративном коворкинге в центре Варшавы. – Мы должны были быть уверены, что они действительно против войны, что думают так же, как мы. Мы также не могли пускать гомофобов».
А как сам Олег оказался в Польше? Он просто оказался слишком близко к политике. С 2018 года он возглавлял региональное отделение партии «Яблоко» в Нижнем Новгороде. А 24 февраля он решил выступить с протестом против российской агрессии. И сразу после этого протеста понял, что ему нужно бежать.
Паранойя. Паранойя?
– После 24 февраля я начал регулярно просыпаться в пять утра. Это совершенно нормально. Именно так и происходит, когда ты каждый день думаешь, что тебя вот-вот арестуют. А раз ты не хочешь, чтобы тебя застали во сне, тело к этому приспосабливается, и тебе больше никогда не нужен будильник.
Почему меня могли арестовать? Потому что я собирал подписи против войны. Ну, если честно, это длилось недолго. Не прошло и трёх дней, как ко мне уже пришли… Сначала позвонил владелец помещения, которое мы арендовали под штаб партии. Он сказал, что меня ищет полиция, и ещё – что ему велели передать, чтобы я прекратил. Он и сам начал уговаривать меня, чтобы мы свернули деятельность. Я ответил, что он не может от меня этого требовать. Он: ну да, да, вроде как не могу, но вы же сами понимаете… Не прошло и часа, как в офис ворвались провокаторы и начали погром: уничтожили листы с подписями, прижали охранника лицом к полу, вывернули ему руку, одной девушке прижали дверью руку, когда она пыталась войти внутрь. Мы заявили о вторжении.
Как отреагировала полиция? Они приняли решение о полном обыске нашего штаба. О тех, кто напал, они вообще не спрашивали, зато их интересовали антивоенные подписи. Мы должны были этого ожидать… Понимали, что перед обыском нужно спрятать технику, но про один из компьютеров забыли. Полиция нашла на жёстком диске все наши видеозаписи за последние пять лет – не только то, что мы публиковали, но и весь исходный материал. Когда диск забрали на экспертизу, уже не оставалось никаких сомнений, что против нас шьют дело.
Обыск провели в среду, а в пятницу были приняты поправки о наказании за «дискредитацию армии» и за «фейковые новости» о спецоперации. С этого дня нельзя было сказать «Нет войне». Девушки продолжали собирать подписи, но за ними начали демонстративно следить. Сотрудники время от времени подходили к ним и говорили: «Пройдёмте с нами в отделение». Они каждый раз отказывались, и те отступали. Сейчас я думаю, что их просто пытались размягчить, чтобы в конце концов они назвали, кто является инициатором этих антивоенных подписей, потому что им нужен был конкретный человек – организатор.
Меня тоже начали отслеживать уже в пятницу. Со мной стали происходить странные ситуации. Например: заказываю шаурму на обед и на минуту возвращаюсь в офис, пока еда готовится. Приходит мама. Я ей говорю: «Пойдём со мной, по дороге заберу шаурму». Ну и мы направляемся к заведению, и я вижу, что за нами идёт человек в военной камуфляжной форме и ведёт себя так, словно подслушивает наш разговор. Мы доходим до перекрёстка, я думаю: пропустим его на светофоре. И он действительно идёт вперёд, проходит мимо нас, смотрю – а он заходит в ту самую шаурмичную, куда идём мы. Думаю: ну что ж, шаурму я всё равно не оставлю. Мы заходим за ним внутрь, я забираю еду. А он просто стоит и ничего не заказывает. Мы выходим. Я говорю маме, что прокатимся на троллейбусе – недолго, одну остановку. Он не сел за нами, остался на улице. Я ещё успел увидеть, как он начинает говорить по телефону. Ну вот, едем мы в этом троллейбусе, выходим, переходим на другую сторону улицы. И вдруг я замечаю серебристый минивэн Toyota с номерами Донецкой Народной Республики. С этой «Тойотой» что-то не так, я сам ещё не понимаю что. А потом вижу, что за рулём сидит хорошо знакомый нам мужчина в камуфляже. Значит, меня действительно ведут, думаю я, но делают это как-то неуклюже, совсем не скрываясь. Ну что ж, видимо, меня тоже пытаются запугать.
Вообще-то запугивание у них получилось, потому что в тот же день я принял решение бежать. Я просто понял, что раз с сегодняшнего дня я попадаю под Уголовный кодекс, долго в России я уже не протяну.
О побеге спецсоужбы тоже знали
На следующий день я бежал в лес. С самого утра за мной приехали соратники – нельзя говорить, кто именно. Они переодели меня в другую одежду, дали длинный женский дублёнчатый тулуп с капюшоном, закрывающим лицо, чтобы никто из соседей не понял, что я эвакуируюсь. Мы пробежали от дома к машине и меня повезли далеко. Когда меня высадили в лесу, там не было связи. Впрочем, я и так знал, что больше не могу пользоваться ни своим телефоном, ни своей SIM-картой. Но чтобы выбраться из страны, мне всё равно нужно было выйти из этих зарослей, добраться до города и сделать тест на COVID. Без этого не было и шанса пересечь границу.
Я вошёл в поликлинику. Показал свой настоящий документ (другого у меня всё равно не было, а они, кажется, ещё не скоординировали все системы – по крайней мере я на это надеялся…). Итак, я сделал тест, выхожу из клиники – и вижу, как к зданию на большой скорости подъезжает полицейская машина, резко тормозит, из неё выскакивают люди в форме. За мной или не за мной? Я отхожу от поликлиники, ускоряю шаг, сворачиваю направо. Они за мной. Значит, всё-таки за мной… Я замедляюсь. Спокойно, только спокойно, иду, иду… и иду, и иду… Краем глаза вижу, как сбоку выбегает какой-то тип, похожий на полицейского, но одетый по-граждански – наверное, оперативник. Ладно, говорю я себе, ладно, справлюсь: зайду в магазин, может, там их потеряю; в любом случае в магазине, на глазах у людей, они будут вести себя со мной мягче, может, удастся как-то договориться?
Я захожу в этот магазин, а оперативник вваливается внутрь следом за мной и во весь голос начинает поздравлять всех продавщиц с Международным женским днём. А потом просто выходит. Я спрашиваю продавщиц: «Вы знаете этого мужчину?» – «Вообще-то нет, первый раз его вижу», – отвечает кассирша. Я оглядываюсь по магазину, по сути это киоск, смотрю на колбасы, печенье, булочки… Спрашиваю: «У вас есть запасной выход?» Нету. Я звоню адвокату с резервной SIM-карты: «Приезжайте за мной, приезжайте быстрее, потому что меня сейчас могут забрать». – «Никуда не уходи, стой в магазине как вкопанный». Ну я и стою, разговариваю с продавщицами. Им очень интересно, за что меня преследуют. Я объясняю, что выступаю против войны, а теперь за это подпадаешь под Уголовный кодекс. Они: «Так теперь нельзя быть против войны?» Я отвечаю, что нельзя – государство решило, что война это хорошо. «Понимаете, мы напали на Украину, но теперь надо говорить, что это очень хорошо, что мы напали, а если сказать иначе – сами видите…» – «Ну смотри ж, странно это всё как-то», – говорят они мне, и мы продолжаем стоять в этом магазине.
Они правы – это странно, потому что выходит так, что мы ещё со времён Советского Союза всегда хотим мира, всё время о нём говорим, поём песни о том, чтобы всегда было солнце, о мирном небе, о мире во всём мире, а потом делаем то, что делаем. Продавщицы это понимают, поэтому позволяют мне и дальше стоять в этом киоске, и я торчу там как столб целых два часа. И как только наконец-то адвокат присылает помощников, мы выходим из помещения, как будто ничего не произошло. До задержания так и не доходит.
Потом я достаю билет в Казахстан. Вылет – из Казани, туда нужно добираться поездом. Когда мы выходим из вагона, я вижу у дверей милиционеров с собаками. Я отступаю обратно вглубь спального вагона, начинаю прислушиваться, какой номер места они спрашивают у проводницы. Нет, это не моё место, значит, всё-таки не за мной пришли… Я выхожу из вагона, прохожу мимо людей в форме, мимо собак, пересекаю вокзал, растворяюсь в Казани. Перед поездкой в аэропорт мне ещё нужно зайти к нотариусу, оформить доверенности. Я захожу к нему в офис – и тут звонит телефон.
Это проводница: «Олег Евгеньевич, вы случайно ничего не забыли в поезде?» – «Я? Нет, нет, ничего…» Странно, думаю я, всё-таки пытаются меня скрутить? Раньше перепутали места? Откуда вообще у проводницы мой номер? Наверное, из системы бронирования – в этой системе на самом деле очень много данных. Но что это за провокация, что они вообще собираются со мной сделать? «Вы точно ничего не забыли?» – снова спрашивает проводница. – «Точно ничего?» – «А чемодан у вас с собой?» И тут я понял, что от нервов действительно не забрал из вагона чемодан со всем своим имуществом.
Я забрал багаж и добрался до аэропорта. Я знал, что нельзя садиться в самолёт российской авиакомпании, потому что тогда рейс могли бы отменить или развернуть нас по дороге. Поэтому у меня был билет на казахстанские авиалинии. Пограничник меня ни о чём не спрашивал.
Приветливый гость из спецслужб
Когда я приземлился в Казахстане, очень быстро выяснилось, что перед подъездом дома, в котором я должен был остановиться, стоит какой-то мужчина. Как только он увидел, что я выхожу из такси, сразу подошёл к двери и нажал кнопку домофона квартиры, расположенной рядом с той, где я снимал жильё. Никто ему не открыл. У меня был ключ, и я впустил его в подъезд. Он подошёл к лифту – но зачем ему лифт, если квартира, в которую он якобы звонил, находится на первом этаже? Он обернулся ко мне и начал расспрашивать: откуда я, почему уехал из России, что случилось, неужели мне там действительно было так плохо?
«Вы айтишник? Да? О, это здорово, а Windows устанавливать умеете? А как долго вы здесь пробудете? Всего три дня? И летите дальше? В Армению? О, жаль. Ну что ж», – с сожалением цокает языком мужчина. На нём меховая шапка, чёрное пальто, чёрный костюм, чёрная водолазка и ещё какая-то идентификационная нашивка на лацкане – словом, типичный, стопроцентный сотрудник спецслужб. В любом случае… Как только разговор закончился, он вежливо попрощался и вышел из подъезда на улицу. К соседям, к которым, как он утверждал, шёл в гости, он так и не зашёл – даже в дверь не постучал.
А когда через три дня я добрался до другого города, откуда должен был лететь дальше, я увидел ещё одного странного мужчину. Он посмотрел на меня, о чём-то спросил девушку, проверявшую билеты, и я услышал, как она ему ответила: «Летит в Армению». Он кивнул и исчез в каком-то служебном помещении.
Позже из своих источников я узнал, что ко мне был приставлен оперативник, который должен был следить за моими перемещениями. Но, как видите, меня всё-таки выпустили.
Здесь я, по крайней мере, не просыпаюсь в пять утра, натянутый как струна, не прислушиваюсь, не пришли ли уже меня арестовывать. Только вот что мне делать дальше? Сидеть в тепле в Польше и призывать людей в России выходить на улицы?
Тем более что там сейчас уже совсем другая страна, не та, что три года назад.
Теперь я бы уже не стал два часа разговаривать с продавщицами о том, что я против войны. За такие разговоры в магазине или ресторане теперь дают вполне реальные сроки. Я и сам, если связываюсь с кем-то из России, не произношу, разговаривая в Телеграме, слово «война», хотя Телеграм вроде бы считается зашифрованным. Но я не хочу, чтобы из-за меня у тех, кто там остался, возникли проблемы – ведь известно, что российские службы могут всё это услышать и всё прочитать. Так что писать такие слова и поднимать такие темы нельзя. Текст является фрагментом книги «Последний хороший день. Инструкция по эксплуатации тоталитаризма», написанной в 2026 году в рамках Stypendium artystycznego Prezydenta Wrocławia.
