1000 дней назад вторглись русские, захватив среди прочего Бучу, Ирпень и Ворзель под Киевом. После вывода оттуда войск Российской Федерации мир увидел учиненную там резню. Недавно на экраны кинотеатров вышел художественный фильм «Буча», рассказывающий о Константине Гадаускасе, спасшем из-под российской оккупации 204 человека. Первой из журналистов, увидевшей освобожденные города и поселки, стала украинка Алина Турышин. – «Когда мы с Константином въезжали в Ворзель, меня охватила какая-то паника. Мы ехали на старой развалюхе со скоростью 30 км/ч. Дома еще горели, на улицах появлялись первые люди с белыми повязками. Русские были еще близко». – вспоминает она в интервью Петру Кашуваре. Что сегодня мотивирует украинских солдат и мирных жителей? Возможен ли сценарий окончания войны по принципу «ничего о нас без нас»?
– «Я помню женщину, у которой были проблемы со зрением. Перед самой войной ей сделали операцию, и во время оккупации она много дней притворялась мертвой в подвале. Она рассказала нам, что лежала среди разлагающихся тел», – рассказывает Алина Турышин в интервью Onet.pl.
– «Я не хотела верить слухам о массовых захоронениях. Помню, когда один из иностранных журналистов рассказал мне об этом, я сказала, что это невозможно, что это точно неправда. Позже кто-то заметил руку, торчащую из земли».
– «Я бы очень хотела, чтобы это была мистификация, и чтобы этого никогда не было, но увы. Мне просто грустно, когда некоторые политики используют украинскую трагедию в своих целях. Может, им платят из России, может, им так удобно. Дай Бог, чтобы они никогда не испытали этого на собственной шкуре. Я не желаю им, чтобы кто-то из их близких когда-нибудь лежал замученным пытками в бочке или на тротуаре», – говорит Алина Турышин.
Петр Кашувара, Onet.pl: Что вы увидели, когда сразу после отступления русских из-под Киева вы въехали в Ворзель около Бучи?
Алина Турышин, украинский военный корреспондент: Я помню, что мне было очень страшно. Я знала, что русские все еще близко, но Константин меня успокаивал. Он молился вслух, когда мы проезжали мимо заброшенных российских блокпостов. Я как бы знала, что армия Российской Федерации уже отступила, но все равно было трудно сдержать панику. Но все же я как-то взяла себя в руки и сказала себе, что русские уже на той стороне Ворзеля, что их здесь нет. Зрелище было апокалиптическим. Дома все еще горели, отовсюду поднимался дым, издалека доносились взрывы. Я сползла на сиденье и стала молиться, чтобы никто в этой машине нас не убил, потому что ехали мы ужасно медленно. Машина была старая, дорога испещрена взрывами, поэтому мы ехали так со скоростью 30 км/ч.
Были ли люди на улицах? Русские запретили кому-либо выходить из дома. Как мне рассказывал Константин, они стреляли в тех, кто выходил из подвала, даже если за водой.
Людей было немного. Мы видели несколько человек, которые ехали на велосипедах. У всех, кого я видела, на руках были повязаны белые ленточки. У меня создалось впечатление, что я перенеслась во времена Второй мировой войны, когда нацисты подобным образом отмечали евреев. На домах висели белые флаги, а на воротах или дверях висели плакаты, на которых по-русски было написано, сколько человек здесь живет. Люди рассказывали, что, как только количество жителей менялось, таблички на доме нужно было менять. Если их не менять, то был риск быть расстрелянным.
Когда вы вошли в Ворзель, люди уже знали, что опасность миновала?
Сначала они не верили, что мы украинцы. Когда они убедились, то начали плакать, потому что не могли поверить, что украинские вооруженные силы смогли их освободить. Я помню женщину, у которой были проблемы со зрением. Перед самой войной ей сделали операцию, и во время оккупации она много дней притворялась мертвой в подвале. Она рассказывала, что лежала среди разлагающихся тел. На самом деле она не говорила, только кричала, чтобы мы ее оттуда забрали.
Отправляясь в район Бучи, вы знали, что там произошло? Что русские убили столько гражданских?
Такие новости доходили до нас, но в то время мы еще не знали, что именно произошло. Мы не знали о произошедшей там резне. Думаю, в то время такой сценарий просто не укладывался у нас в голове. Хотя, в конце концов, я знала, сколько журналистов русские расстреляли в начале войны. Не только под Киевом, но и по всей Украине. Украинцев и иностранцев.
Говорят, что журналисты, которые первыми оказываются на месте событий, имеют возможность описать историю так, как она происходила на самом деле. Позже она начинает различным образом деформироваться.
Помню, мы остановились с Константином где-то в Ворзеле и радовались, что нашим людям удалось покинуть этот район. К нам подъехал мужчина на велосипеде и стал расспрашивать о своем друге, с которым он давно не мог связаться. Константин посмотрел на него и ответил: «Убит». Мы вместе поехали к дому, где тот жил. Во дворе была его могила. Это Константин его похоронил. Мужчина, который спрашивал нас, упал на колени и стал безудержно плакать.
Они были из одного города и не знали про свою долю?
Большинство людей не выходило на улицы. Сам Ворзель был разделен на две части. В одной находился, можно сказать, военный штаб русских, а в другой людям разрешалось передвигаться в установленные места и в определенное время. Там, где селились русские, было труднее всего. Именно оттуда Константин вынес изнасилованную девочку, чью мать русские убили у нее на глазах. Трупы просто лежали на улицах.
Только через несколько дней после того, как вы вошли в Ворзель, в Бучу начали съезжаться журналисты со всего мира. Все были в шоке.
Я тоже не хотела верить слухам о массовых захоронениях. Помню, когда один из иностранных журналистов рассказал мне об этом, я ответила, что такое невозможно, это точно неправда. Позже кто-то заметил руку, торчащую из земли. Врачи, которые хоронили этих людей, тоже со временем начали рассказывать о случившемся.
Вам это не снится это по ночам?
Я пишу о войне в своей стране уже три года, тысячу дней. За это время я многое повидала и, кажется, уже немного привыкла к этому. Поначалу все это казалось мне каким-то кошмаром, страшным сном. Мой мозг не хотел принимать, что такие вещи происходят в XXI веке. Как ни печально это признавать, но война уже стала какой-то совершенно ненормальной нормой для нашего общества. Я только что вернулась из Донецкой области, и больше всего меня ужасает вид наших военнослужащих, которые кричат от боли, когда им, например, отрезают ногу. В пункте стабилизации, где я находилась, был один мальчик, который в шоке просил дать ему подержать его собственную отрезанную руку.
Буча, Ирпень, Изюм остались в памяти мира.
Я тоже была в Изюме и тоже видела людей, похороненных у дорог, во дворах, между многоквартирными домами. Под Черниговом наших военнослужащих хоронили в полях. Помню деревянные кресты и реку из курганов, выступающих над землей. Я думаю, что это не совсем так, как нам кажется, что мы привыкаем или забываем. Все еще продолжается, и мы еще не успели пережить все это так, как обычно переживаем смерть.
Ворзель, Буча, Ирпень. Вам кажется, что это было вчера или сто лет назад?
Сто лет назад. Иногда я понимаю, что совсем не помню своей жизни до войны. Я как будто заново родилась в стране, где всегда была война. Я утешаюсь тем, что просто перестала ждать, когда она закончится. Перестала думать об этом, потому что знаю, что это все равно ничего не изменит. Мы должны жить с войной и как-то справляться с ней, а не ждать чего-то. Когда у тебя ожидания, что кто-то тебе поможет, решит за тебя, это усложняет жизнь. Я вижу гражданских, которые постоянно чего-то ждут. То F16, то результатов выборов в США, то оружия, то танков, то спасения. Военные часто объясняют мне, что даже если однажды пушки перестанут стрелять, все равно наступит следующая фаза войны, потому что Россия никогда не отцепится от нас.
Если посмотреть на все это в целом, вспоминая, например, таких политиков, как Януш Корвин-Микке или некоторых сторонников Конфедерации в Польше, которые пытаются переврать реальность и утверждают, в частности, что никакой войны в Украине на самом деле нет, что это мистификация, что Буча – это съемочная площадка, что бы вы им ответили?
Мне бы очень хотелось, чтобы это была мистификация, и чтобы этого никогда не было, но увы. Мне просто грустно, что некоторые политики используют украинскую трагедию в своих целях. Может, им платят из России, может, им так удобно. Дай Бог, чтобы они никогда не испытали этого на собственной шкуре. Я не желаю им, чтобы кто-то из их близких когда-нибудь лежал замученным пытками в бочке или на тротуаре.
Некоторых смущает то, что в Киеве открыты рестораны, дискотеки, дорогие магазины, а по улицам ездят роскошные автомобили.
В таком случае я приглашаю их на вечеринку, если они не боятся (смеется). К счастью, в Киеве уже нет активной фазы войны, и танки не стоят в центре города. Здесь относительно спокойно, как во Львове или даже Чернигове. С другой стороны, когда вы едете дальше в Харьков, на Донбасс или на юг страны, мирной жизни там нет. Людям приходится учиться жить в атмосфере воздушной тревоги, раздающейся каждые несколько минут. Если бы кто-то решил поверить в то, что в Украине нет войны, он бы в это поверил. Если у него есть реальное желание узнать правду, это можно сделать очень легко. Если не верите украинским источникам, обратитесь к российским. Кремль, в конце концов, тоже показывает фотографии из городов на востоке Украины. И, к сожалению, ситуация там становится все хуже.
Иногда мне становится грустно от того, что наше украинское общество так странно разделилось. Одни по уши погружены в войну и боевые действия, а другие словно закрыли глаза. Они не хотят читать о войне, не хотят слышать о ней. Но историю всегда делала небольшая часть общества. Огромные перемены совершали самые смелые, а не большинство. Я не думаю, что когда-либо было событие, за которым все следили в унисон. Будь то Первая мировая война, Вторая мировая война или даже Гражданская война в США в XIX веке. Большинство гражданских лиц просто хотят жить своей жизнью. С одной стороны, это печально, потому что, конечно, если бы мы были более сплоченными, ребятам на фронте было бы легче, но с другой стороны, возможно, люди тоже имеют право в какой-то степени отгородиться от мира. Будь то из страха или из-за боли, которую это причиняет. Мне трудно говорить за других, я могу говорить только за себя.
Осталась ли в людях мотивация и вера, что эту войну можно выиграть? Некоторые солдаты писали мне после выборов в США, что это конец Украины.
Вера творит чудеса. Судьба может измениться в любой момент. Может прилететь «черный лебедь» и что-то внезапно произойдет в России. Сейчас сложно с мотивацией, с людьми для борьбы. Конечно, многие из нас хотели бы уже сейчас знать, какой будет политика Дональда Трампа в отношении нападения России на Украину. Но мы не знаем. Поэтому нам пока остается только верить, что возвращение великой Америки – это не просто слова в предвыборной кампании, а знак того, что США не позволят русским продолжать совершать преступления в нашей стране.
Возвращение к границам 1991 года, на ваш взгляд, возможно?
У многих людей есть свое видение будущего и окончания войны. Для одних это независимость Украины, для других – возвращение к тем самым границам. Лично я бы очень хотела, чтобы Крым вернулся к нам, потому что там родилась моя мама. Поэтому мне было бы трудно смириться с потерей родной земли в угоду чьим-то мечтам об империи.
«Ничего о нас без нас?» Будет ли Украина влиять на эти будущие решения, или это больше похоже на сказку о мхе и папоротнике?
Увидим.
