Чтобы иметь возможность работать в Крыму, Владиславу Есипенко пришлось придумать себе новую личность. Несколько лет ему удавалось под прикрытием брать интервью у высокопоставленных сепаратистских политиков, фиксировать на видео сфальсифицированные выборы и референдум, а также документировать, как в 2014 году так называемые «зелёные человечки» захватывали украинский флот. В руки спецслужб он попал в марте 2021 года после того, как возложил цветы к памятнику украинского поэта Тараса Шевченко. Сотрудники ФСБ бросили его на землю, надели на голову мешок, вывезли в какой-то подвал, пытали электротоком, а затем осудили за терроризм и шпионаж.
- Они использовали старые советские полевые телефонные аппараты. У них как раз именно такое напряжение, которое причиняет сильную боль, но не убивает. Когда меня снова приклеивали скотчем к стулу, я был готов признаться даже в убийстве Кеннеди, – рассказывает журналист в разговоре с Пётром Кашуварой в рамках проекта Фонда UA Future «Журналистика под угрозой», софинансируемого Центром Мерошевского и Вроцлавским университетом.
- Иногда у меня возникает ощущение, что до задержания я вообще не жил. А теперь живу, – рассказывает Владислав Есипенко о том, что изменилось в нём за почти пять лет, проведённых в российской тюрьме.
- Как признаётся журналист, он долго продумывал, что бы сделал, если бы узнал, что за время его пребывания в тюрьме его семья погибла, например, во время бомбардировки.
- Я понял, что моя дальнейшая жизнь не будет иметь смысла, и замыслил раздобыть так называемую «заточку». Это самодельные ножи, изготовленные из металла. За их хранение очень строго наказывают, но в каждом тюремном отряде такие «заточки» были – ими резали колбасу, хлеб, поскольку ножей нам в руки не давали: боялись, что мы можем что-нибудь сделать.
- Владислав Есипенко говорит, что, когда начинал работать под прикрытием на Радио Свободная Европа в Крыму, не ожидал, что это окажется настолько опасным.
- Наверное, я не осознавал, что меня могут убить, что я могу исчезнуть или провести остаток жизни в какой-нибудь исправительной колонии.
- Сделал бы он это снова, несмотря ни на что? О чём он мечтает? Что бы он сказал себе, если бы встретил самого себя в прошлом? Читайте.
- В российском плену находятся 27 украинских журналистов, в основном из Крыма, а также много из Мелитополя. С 2022 года погибло около 150 сотрудников СМИ, а россияне совершили почти 1000 военных преступлений против редакций и конкретных военных и гражданских журналистов – об этом свидетельствуют отчеты Института массовой информации в Киеве
Свобода: люблю и понимаю
Пётр Кашувара, PostPravda.Info: Свобода, независимость, свобода слова. Изменилось ли для вас значение этих понятий после того, что вам лично пришлось пережить в российском плену, в котором вы оказались лишь потому, что были журналистом и рассказывали о реалиях оккупированного Россией Крыма?
Владислав Есипенко, журналист Радио Свобода: Я понял, что ради свободы люди действительно могут страдать. В том числе и я лично. Что за неё нужно бороться. Поэтому теперь я тоже борюсь за наших людей, которые там сидят, потому что понимаю: для них свобода – это жизнь. Свобода – это ещё и правда. Возможность говорить правду.
В Польше и других странах Запада мы вроде бы тоже знаем, что такое независимость, что такое свобода. Очень часто об этом говорим. Но у меня сложилось такое впечатление после последних пяти лет, проведённых в Украине: в странах, где, к счастью, уже давно не помнят войны, независимость и свобода – это такие красивые слова, которыми пользуются, но за которыми не всегда стоит что-то осязаемое. В охваченной войной Украине – для вас, для солдат в окопах, военнопленных, политических заключённых или просто людей, находящихся под ракетными ударами, – это не просто слова, а вполне конкретные вещи.
Однажды у меня было выступление в Женеве, в Швейцарии, перед слушателями Института международных отношений. И знаете, обычно о своих переживаниях я рассказывал довольно мягко. Не говорил о пытках, о том, через что на самом деле проходят люди там, как нас здесь постоянно бомбят. Но тогда я вошёл в зал и вижу: сидят люди, расслабленные, спокойные; наверняка, большинство из них знает, что где-то там идёт война в Украине. И вдруг меня охватило сильное желание обрушить на них свой рассказ подобно удару бейсбольной битой.
Я начал подробно рассказывать о пытках. Рассказывал о пытках, через которые прошли мои друзья. Например, сказал им, что у меня есть друг Костя Ширинг. Если сотрудники ФСБ надевали мне на уши электрические провода и пропускали через меня ток, то ему подключали их к гениталиям, чтобы заставить его дать показания. Я рассказал им о журналистке Виктории Рощиной, которая погибла в плену. Рассказал некоторые подробности, чтобы до них достучаться. Чтобы люди, живущие в столь спокойной стране, где уже более 200 лет не было войны, смогли это почувствовать.
Поэтому я очень подробно рассказывал о том, что пережила Виктория Рощина перед смертью. О том, что её замучили в тюрьме, а тело вернули домой с повреждённым черепом и вырезанным фрагментом мозга; у неё также не было глазных яблок и гортани. Палачи сделали это для того, чтобы невозможно было установить причину её смерти. Потом я сказал, что Путин – современный Гитлер. Что он не остановится на Украине. Пойдёт на Польшу, а потом – на каждого из них. Поэтому либо вы будете бороться, либо станете рабами.
Они хотели это слушать? Ведь это настоящий шок для комфортной жизни этих людей. Они не думают о том, что им когда-нибудь придётся столкнуться с такими страшными историями. Для них это сюжеты из фильма ужасов, а не реальность, происходящая в соседней европейской стране.
Некоторые плакали, слушая то, что я говорил. Я почувствовал, что между нами возник контакт. Для них это, безусловно, было сильным потрясением. Думаю, всё-таки как-то на них повлияло. Надеюсь.
Сегодня Украина отмечает 35-летие восстановления независимости. Идёт пятый год полномасштабной войны, двенадцатый год с момента нападения России на Донбасс и незаконной оккупации Крыма. Ещё немногим более года назад вы сами находились в тюрьме. Протесты, обращения и угрозы со стороны ООН, ОБСЕ, Amnesty International и многих других организаций ни к чему не привели. Вы знали, что вообще идёт полномасштабная война? О вторжении? Что вам рассказывали об этом в тюрьме?
Полномасштабное вторжение застало меня в СИЗО в Симферополе, в Крыму. И, конечно, никто не сообщал нам никакой информации, но я слышал гул транспортных самолётов и понимал, что происходит что-то серьёзное. На следующее утро пришли какие-то весёлые охранники и говорят: «Всё отлично! Российская армия вошла в Херсонскую область». И ещё радовались тому, что там взорвали дамбу и теперь в крымских каналах будет рыба. Эти весёлые рыбаки заявили, что Украине уже настал пиздец.
Позже меня перевели в исправительную колонию в Керчи, а там был телевизор, и я смотрел российские каналы. Обычно нам включали «60 минут» с Ольгой Скабеевой. Российская политическая программа. Это примерно как есть дерьмо ложкой в надежде найти в нём немного мёда. То есть я понимал, что у меня нет никакой другой информации и мне надо как-то анализировать и смотреть то, что есть, чтобы хотя бы понимать, что на самом деле происходит в Украине.
Иногда украинские каналы буквально на мгновение включали, и там появлялись какие-то комментарии. На этих украинских каналах шла информационная строка, и за эти 5–7 секунд я успевал подбежать к телевизору и прочитать, что там написано. Это была единственная информация, которая у меня была. Мы переписывались с женой, но из-за цензуры не могли говорить о том, что на самом деле происходит.
То есть вообще не было возможности получать какую-либо объективную информацию? Наверное, вы были в шоке, когда после освобождения из тюрьмы увидели, что на самом деле происходит.
Всё это время больше всего я переживал за свою семью. Одновременно я понимал, что могу никогда не выйти из тюрьмы и, скорее всего, этот приговор может оказаться не последним. Мне могли вынести новые приговоры, меня могли убить. А Навального тогда уже не было в живых. Его убили в тюрьме. Со мной, с моими друзьями, с другими политическими заключёнными могло произойти то же самое. В сущности… какая для русских в этом проблема? Но всё равно самым страшным был страх за близких. Это было моей ежедневной тревогой. О себе я знал, что со мной может случиться. Я знал алгоритм пыток и смерти. А что будет с ними – этого я не знал. Чтобы хоть как-то поддержать себя, я придумал, что сделал бы, если бы узнал, что моя семья, не дай бог, погибла во время бомбардировки.
Я понял, что моя дальнейшая жизнь не будет иметь смысла, и замыслил раздобыть так называемую «заточку». Это самодельные ножи, изготовленные из металла. За их хранение очень строго наказывают, но в каждом тюремном отряде такие «заточки» были – ими резали колбасу, хлеб, поскольку ножей нам в руки не давали: боялись, что мы можем что-нибудь сделать.
И тогда я подумал: если, не дай бог, такое произойдёт, я попрошу, чтобы меня отвели к администрации, туда, где находятся офицеры нашей тюрьмы, и просто начну резать их этим ножом, чтобы убить как можно больше. Это был бы мой ответ. И знаете что? Когда я это задумал, мне стало легче.
ФСБ и лояльность за деньги: многие соглашались
В 2013 году вы переехали из Кривого Рога в Крым. Но и там недолго удалось наслаждаться свободой: всего год, после чего пришлось уезжать, потому что многие журналисты решили покинуть оккупированную территорию. Там уже невозможно было работать? Как россияне относились к независимым украинским редакциям?
Поначалу, в 2014 году, там работала крымскотатарская редакция. И какое-то время им не столько позволяли работать, сколько, насколько я понимаю, у этих служб – ФСБ и всех остальных – просто были другие проблемы. Некоторое время журналисты продолжали работать, а потом их начали арестовывать. Это был 2015 год. Одним из первых арестовали Николая Семену, которому было уже почти 70 лет, – он писал материалы для Радио Свобода. Человек уже пожилой, пенсионер, но его всё равно арестовали и приговорили к условному сроку.
Потом начали задерживать крымскотатарских активистов и журналистов. И это было похоже на нарастающую волну. В 2015–2016 годах стало уже действительно опасно. Люди начали исчезать, например, крымские татары, которые в 2014 году блокировали парламент Крыма. Люди просто исчезали, и никто не знал, куда они делись. И тогда я понял, что будет опасно.
До того как начались настоящие репрессии, журналистов пытались переманить на свою сторону?
Да, конечно. То же самое, кстати, произошло с Меджлисом и некоторыми лидерами крымскотатарского народа, в том числе с Рефатом Чубаровым, который, насколько я знаю, лично разговаривал с Путиным. Вероятно, там были сделаны какие-то предложения. То есть они пытались договориться, переманить на свою сторону известных людей и некоторых журналистов. И, между прочим, некоторые журналисты на это согласились. Такой вот менталитет. Они считали себя русскими и, как только пришли россияне, сказали: «Окей, будем работать на вас».
Читайте также: «С крокодилом невозможно подружиться». Андрей Почобут о том, как работает белорусский КГБ
К вам тоже приходили?
Нет, потому что до 2014 года я не имел никакого отношения к журналистике. У меня была собственная компания. Я занимался недвижимостью. У меня не было ни аккредитации, ни чего-либо подобного. Если бы у меня была украинская аккредитация, тогда у них был бы повод сразу меня арестовать. Когда я начал сотрудничать с Радио Свобода, обо мне никто не знал. В начале работы в качестве фрилансера я даже спрашивал в редакции, могут ли мне дать контакты других репортёров в Крыму, чтобы кто-нибудь вообще объяснил мне, что к чему, потому что я только начинал работать. Мне сказали, что это конфиденциальная информация и знать её было бы опасно. «Ты делаешь своё, они – своё, и вам не обязательно знать друг друга».
Знали ли вы кого-нибудь, кто начал работать на россиян? Может, кто-то рассказывал, как его, например, пытались переманить на свою сторону? Я слышал такие истории: приходит ФСБ и говорит: «Ну давай, дружище, поговорим. Мы дадим тебе отличную информацию, ты будешь первым, кто её опубликует». Например. Знаете, такой подход – по принципу «добрый полицейский».
Во время пыток иногда делали перерыв и начинали со мной разговаривать. Однажды спросили: «Ты вообще много зарабатываешь?» Я говорю: «Немного». – «Ну, тогда ты дурак, потому что мы платили бы тебе, если бы ты работал с нами. Платили бы тебе в десять раз больше, чем та сумма, которую ты там получал». Не знаю, было ли это предложением, потому что потом они снова продолжили меня бить.
Но коллаборационистов было много. Знаете, более 80% сотрудников СБУ и наших украинских военнослужащих в 2014 году перешли в российскую армию. Практически без единого выстрела. Была такая женщина, которая возглавляла украинскую общину в Крыму. Как-то так это называлось. Она тоже перешла на сторону России. И потом я очень часто видел её по телевизору: она выступала в вышиванке, с этими разноцветными венками на голове и говорила, что «мы и русские – настоящие братья».
Им нужна такая картинка, чтобы показать, что есть украинцы, которые не считают оккупацию чем-то плохим.
И людей они заманивают пряником. Предлагают очень большие деньги. В 2014 году я ходил в спортзал в Севастополе, занимался единоборствами и однажды встретил майора украинской армии. Назовём его Славой. Сначала говорил, что он за Украину, а однажды он приходит и говорит, что всё-таки решил сменить нашивку на форме. Объяснял мне: «У меня была такая маленькая зарплата, а здесь мне предложили такие суммы, что я уже даже кредит выплатил». Для многих людей это было чем-то обычным. Предательство тоже стало для них чем-то обычным.
Каков следующий шаг? Я понимаю, что приходит человек, пытается договориться, но журналист не соглашается. Что происходит дальше? Сразу тюрьма?
То, что происходит дальше, решает ФСБ. Не какой-нибудь [Сергей] Аксёнов (самопровозглашённый глава так называемой «Республики Крым», многолетний сторонник присоединения Крымского полуострова к России – ред.) или кто-то другой. ФСБ решало, кого задержать, кому дать условный срок, а кому – двадцать лет тюрьмы. Всё зависело от того, какую угрозу, по их мнению, представлял тот или иной человек. Некоторых журналистов объявили диверсантами и обвинили в хранении оружия, например [Алексея] Бессарабова, [Владимира] Дудку или [Дмитрия] Штыбликова. До сих пор ни одной международной организации не удалось добиться их освобождения. Россияне делают всё, чтобы эти люди не вышли из тюрем живыми. Они хотят, чтобы те там умерли, потому что такие огромные сроки для них практически означают пожизненное заключение – и всё это без каких-либо доказательств вины.
Граната, коронавирус и цветы Тарасу Шевченко. Схемы ФСБ
Против вас тоже не было конкретных доказательств. Россияне утверждали, что нашли в вашей машине самодельную гранату. Кстати, когда я в 2016 году въезжал в непризнанную сепаратистскую так называемую Донецкую Народную Республику, российский солдат тоже хотел дать мне в руки гранату. Я поднял руки и сказал, что даже прикасаться к ней не собираюсь. Теперь, 10 лет спустя, думаю: если бы я её взял, мне бы точно был конец.
Наверное, это вас и спасло. Хотя следует добавить, что это было в самом начале оккупации и тогда они ещё не действовали настолько нагло. К тому же они знали, что вы польский журналист.
Думаю, всё могло закончиться плохо, если бы люди в автобусе не начали кричать на этого военного: «Что ты делаешь? Зачем ты даёшь ему гранату?» И тогда он отступил.
Вам повезло. Если бы это произошло после 2022 года, вас просто закрыли бы, сделали бы инкомуникадо (состояние изоляции, отрезанности от мира и любых контактов – ред.), и, возможно, вы бы исчезли навсегда.
А как было с той гранатой в вашем случае?
Даже не то, что они пытались вложить её мне в руку. Они подбросили её в мою машину во время задержания, а потом утверждали, что нашли на ней мою ДНК. Даже не отпечатки пальцев, потому что отпечатков не было. Это как раз было во время пандемии коронавируса, поэтому у нас регулярно брали мазки из полости рта, чтобы проверить, не болен ли кто-нибудь. Даже когда меня вели на допрос к сотруднику ФСБ, у меня тоже взяли мазок, чтобы убедиться, что я его не заражу. Поэтому биологического материала от меня у них было хоть отбавляй. Фокусники из ФСБ творили что хотели.
Вы ещё помните времена Советского Союза. Цензуру, контроль над СМИ, политические репрессии против независимых журналистов, если они там вообще были, затем 1990-е годы, убийства неугодных журналистов уже в Российской Федерации, в том числе и в начале XXI века. Видите ли вы сегодня какие-то сходства? Россияне учились на опыте прошлого, выработали какой-то процесс, схему действий?
Многие сотрудники ФСБ – внуки тех, кто раньше работал там же, в КГБ или НКВД. В 1937 году в Сумской области арестовали моего деда. Он был конюхом в деревне. Вместе с братом он оказался за решёткой. Судебное разбирательство продолжалось несколько дней. 30 апреля 1937 года его арестовали, а 9 мая расстреляли. Прошло 84 года – и со мной произошло ровно то же самое, только я выжил. Это дьявольская страна и дьявольские люди, которые являются преемниками чекистов. Они действуют по тем же схемам. Изменилось только то, что раньше людей убивали сразу, а теперь годами держат в тюрьмах и уничтожают в них человека. Если мы их не остановим, в конце концов они снова начнут расстреливать людей по политическим мотивам.
История вашего деда стала для вас своего рода толчком к тому, чтобы выбрать профессию, которой вы занялись? Почему вы вообще решили стать журналистом?
Я вообще не был профессиональным журналистом. Моя сестра Лариса Крупина работала в киевской газете «Факты». Я наблюдал за её работой, мне было интересно. Иногда я возил её в разные места, когда она проводила журналистские расследования. До 2014 года я даже не думал о том, чтобы заниматься этой профессией. Я торговал недвижимостью. Когда началась оккупация Крыма, я более-менее осознанно начал фиксировать на видео и документировать происходящее. Например, блокаду штаба Черноморского флота Украины, где стояли эти пенсионеры, а за ними – военные без опознавательных знаков, которые следили за тем, чтобы с пенсионерами ничего не случилось. Я видел, как захватывали другие военные объекты, как по Севастополю ездили «Тигры» – российские военные джипы с пулемётами или гранатомётами.
И что случилось? Откуда взялась идея стать журналистом? Ведь вы прекрасно понимали, что это опасная профессия. Не лучше ли было и дальше торговать квартирами?
Я подумал, что нужно как-то бороться. Захват Крыма стал для меня личной трагедией. Нам пришлось уехать с полуострова. Я вывез жену и дочь, которая как раз тогда родилась в оккупированном Севастополе. Поэтому мы не сразу смогли переехать в Кривой Рог. Когда они уже оказались в безопасности, я подумал: надо что-то делать. Первая мысль была: пойду на войну. Я пришёл в подразделение Национальной гвардии в Гостомеле. Мне было 43 года, и я услышал: «Ты не думаешь, что ты уже немного староват?» В итоге я отказался от этой идеи. Начал ездить в Крым и снимать материалы для телеканала ICTV. Я понял, что это имеет смысл, потому что не каждый способен заниматься такими вещами. Не каждый захочет поехать на оккупированную территорию и инкогнито готовить материалы, чтобы показать миру, что там на самом деле происходит.
Читайте также: Игорь Карней провел два года в концлагере Александра Лукашенко: «Там торгуют людьми»
«У меня была своя легенда»
Как удаётся сохранять анонимность в таких условиях? Вы просто снимаете на телефон, слушаете, наблюдаете и фиксируете на видео?
Во-первых, я жил в Севастополе и был там своим. Конечно, я разговаривал по-русски. Например, когда мне поручали снять так называемые выборы президента России или выборы в их парламент, я просто ездил, снимал, разговаривал с людьми и говорил, что представляю… В общем, у меня была такая легенда: я представлял Первую Севастопольскую студию документального кино. Её вообще никогда не существовало, но мне нужно было что-то отвечать, потому что люди почти всегда спрашивали: «Кто ты?»
Даже был такой случай, когда я брал интервью у бывшего президента Автономной Республики Крым (1994–1995 – ред.) Юрия Мешкова. Мы разговариваем, он что-то мне рассказывает, а потом вдруг спрашивает: «Извините, а вы вообще кто?» Я, как обычно, ответил, что представляю Первую Севастопольскую студию документального кино. А он в ответ: «А, ну хорошо, тогда свой человек». Таким образом, каким-то чудом мне удавалось делать очень много материалов, даже не предъявляя никаких удостоверений. Редко кто отказывался, хотя бывали и такие случаи.
Вы помните момент, когда россияне поняли, кто вы на самом деле и чем занимаетесь?
Нет.
Кто-то вас выдал? Как вы думаете, что произошло?
Могло быть что угодно. Возможно, кто-то из моих друзей в Крыму. Не исключаю, что кто-то передал информацию по каким-то своим причинам. Возможно, кому-то сказали: «Или сейчас скажешь, кто он и чем занимается, или…» Там много лояльных людей. Не преданных России, а именно лояльных, потому что у них есть свой бизнес, своя жизнь, семьи, дома. Я считаю, что если у тебя есть компания в Крыму, то из своих налогов ты финансируешь агрессора. Поэтому я давно разорвал эти контакты. Потому что одно дело – работать в условиях оккупации, чтобы прокормить семью, и совсем другое – вести там миллионный бизнес. Возможно, меня выдал кто-то из таких людей, а может быть, какое-то аналитическое подразделение вышло на мой след. Возможно, они записали мой голос, сравнили его с чем-то и поняли, кто я.
В каком-то смысле вы наверняка стали для них интересны.
Да.
Если бы вы могли ещё раз сделать выбор, ещё раз принять решение: стать журналистом или, возможно, заниматься всем тем, чем вы занимались до этого, – изменили бы вы что-нибудь?
Думаю, всё-таки, когда я начинал, я не до конца осознавал последствия. Не понимал, что меня могут просто убить. Или что я могу исчезнуть. Потому что тогда, на первый взгляд, такой большой угрозы ещё не было. Например, Николаю Семене дали условный срок. Были журналисты – украинцы или крымские татары, – которые, например, приезжали, что-то снимали, ФСБ их задерживала, депортировала и запрещала въезд на территорию Крыма на 50 лет. Меня это ещё не так пугало, потому что я тоже думал: если меня поймают, то заставят уехать, и на этом всё закончится. В конце концов, я был просто журналистом и ничем другим не занимался. Теперь я понимаю, насколько это было опасно. Но думаю, что пошёл бы тем же путём, только был бы осторожнее.
Я мог остаться в Праге, заниматься чем-нибудь другим, но мне нужно было что-то делать. Я хотел чувствовать себя полезным своей стране, на которую напали. Я не жалею об этом, хотя тогда было опасно, да и сейчас опасно, когда я езжу в районы вблизи линии фронта. Недавно я был в Харькове, и дрон-ракета «Бандероль» с боевой частью массой 115 килограммов ударил по дому на Салтовке, где я ночевал. Обрушились квартиры с седьмого по десятый этаж. Я как раз спал на седьмом, только с другой стороны здания, и это меня спасло.
Я знаю, что всё это опасно, но идёт война, и я не умею поступать иначе.
Когда вы приехали в Крым в марте 2021 года, вы уже прекрасно знали, как россияне относятся к подобным действиям и какие репрессии могут вас ожидать, если вы возложите цветы к памятнику Тараса Шевченко в день его рождения. Для россиян это символический жест, а они не любят такие символы. Шевченко писал: «В своей хате своя и правда, и сила, и воля». Как вы думаете, арестовав вас именно тогда, они символически хотели показать, что нет ни своей хаты, ни правды, ни силы, ни воли?
Думаю, они вообще не рассматривают это в литературных категориях. Они об этом не думают. У них есть алгоритм действий, в соответствии с которым действует оккупационная власть.
Тогда что они, например, делали тогда, 9 марта 2021 года?
Если в день рождения нашего Тараса Григорьевича приходили люди, их прежде всего регистрировали и снимали на видео. Хотя никто не приходил туда с украинскими флагами, не было лозунгов вроде «Крым – это Украина», никто ничего подобного не говорил. Это просто были люди, которые – как раньше, так и сейчас – цитировали стихи Тараса Григорьевича и выражали своё уважение к нему. Но для ФСБ это был сигнал: эти люди политически неблагонадёжны. Возможно, они сотрудничают с украинской разведкой, возможно, могут совершать диверсии. Поэтому неважно, идёт ли речь о возложении цветов к памятнику или о публикации в Instagram – у них есть чётко определённая схема, по которой они классифицируют людей. А затем решают, что делать с конкретным человеком.
Очень редко случалось, чтобы человека задерживали, с ним проводили беседу, выписывали ему штраф за какое-нибудь административное правонарушение, а потом отпускали. Обычно всё происходило так: если человек попадал в поле их интереса, за ним начинали следить, а затем решали, какой приговор ему «назначить»: либо подбросить оружие, взрывчатку, либо сделать из него ещё более крупного диверсанта и заявить, что он, например, лично собирался взорвать Аксёнова. У них есть свои инструкции и таблицы, которые нужно заполнять. Например, поступает распоряжение, что в таком-то месяце в таком-то регионе необходимо задержать не менее 20 человек по обвинению в шпионаже. И тогда они вылавливают людей на основании заранее собранной информации. Ты в группе риска, возложил цветы – получаешь 20 лет.
То есть вы могли просто случайно стать целью? Вы возложили цветы, а потом они начали проверять: кто вы, где были, чем занимались?
У них было много информации обо мне. У меня очень много знакомых среди военных и полицейских. Был у меня такой знакомый, его звали Кравчук, он был полковником. И их очень интересовало, почему я лично с ним контактировал. Они даже заявили, что он был моим куратором. На самом деле мы знали друг друга лет пятнадцать. Наши семьи дружили. Я знал его жену, мы ходили друг к другу в гости. И его фамилия прозвучала во время задержания: утверждалось, что я выполнял его поручения. На основании этого анализа они и пришли к выводу, что я шпион.
ФСБ: «Сейчас поедем туда, где ты подпишешь всё»
Что вам сказали, когда вас задержали в самом начале? О чём вы тогда разговаривали?
Меня задержали, когда я ехал из Симферополя в Алушту. И, кстати, это была довольно забавная история: меня остановил сотрудник ГИБДД. Никакого сотрудника ФСБ с ним не было. Я вышел из машины и вижу – в его глазах животный страх. Теперь, анализируя это спустя годы, думаю, что ему, наверное, сказали, будто я какой-то опасный диверсант. И он думал: «Боже, зачем мне это? До пенсии осталось пять лет, зачем мне всё это – останавливать какого-то диверсанта, ещё ведь убьют». У него был такой животный страх, а я не понимал почему – он даже не попросил документы. Через некоторое время подбежали сотрудники ФСБ, заломили мне руки и бросили на землю. Потом подняли и заставили подписывать какие-то документы. Я потребовал адвоката и заявил, что ничего подписывать не буду.
Там был такой человек – позже я узнал, что его звали Денис, – их начальник, который лично меня пытал. Позже у меня было с ним несколько разговоров. Он был в балаклаве, поэтому я никогда не видел его лица. Это был такой здоровенный мужик, голубоглазый, ростом, наверное, метр восемьдесят пять – девяносто. И говорит мне с московским акцентом: «Сейчас мы поедем в то место, где ты всё подпишешь».
«Куда ты меня можешь отвезти?» – думал я. А потом: «Что они вообще со мной сделают?» Может, введут сыворотку правды, как я видел в боевиках. Думаю: «Мне ведь нечего скрывать, я скажу как есть, что я журналист. Это ведь не преступление».
Но потом меня отвезли в какой-то подвал и раздели догола. Я начал сопротивляться, но их там было… человек пять, сотрудников ФСБ. Мало того, что их было больше, я ещё и был в наручниках. Они надели мне на уши электрические провода и пустили ток.
Всё происходило в полной тишине. Они ничего не говорили. Я понял, что цель была сломить волю человека.
Позже я анализировал произошедшее и вспомнил, что когда-то читал о нацистских концлагерях. Чтобы сломить человека, его тоже раздевали догола. Подсознательно человек тогда теряет ощущение способности сопротивляться. Со мной сделали ровно то же самое. Учителя у них были хорошие.
Почему в отношении вас применяли настолько жестокие методы?
Не только в отношении меня. Они действуют как отлаженная машина. У них есть определённый алгоритм. Если человека подозревают в шпионаже или диверсии, к нему применяют пытки. Я разговаривал со многими людьми, которые прошли через то же самое. Методов пыток было не так уж много. В основном человека либо избивают – очень сильно, по голове, не выбирая даже, куда именно бить, – либо пропускают через него электрический ток.
Способы разные: могут подключить провода к ушам, как это делали со мной, могут подключить их к пальцам, поливать ладони водой и пускать ток или подключать провода к гениталиям. Цель конкретная: чтобы человек сразу во всём признался. И в таком состоянии это действительно работает. Когда меня снова усаживали на тот стул, я кричал, что подпишу всё, что они хотят, даже признаюсь, что убил Кеннеди, – лишь бы они больше этого не делали. Но это не помогло. Меня снова приклеили скотчем к стулу, подключили провода и опять пустили ток.
Боль была такой силы, что я подпрыгнул, стул сломался, а я остался с обломками стула, приклеенными скотчем к рукам. На голове у меня также была чёрная маска, чтобы я ничего не видел. В какой-то момент я сорвал её и увидел, что лежало у них на столе – то, чем меня пытали. Это был военный полевой телефон. Напряжение у этого аппарата – 12 вольт. Человека он не убивает, но причиняет чудовищные страдания. Я разговаривал со многими политическими заключёнными, и они тоже рассказывали, что их пытали с помощью «тапика». «Тапик» – это как раз телефонный аппарат – ТА-57 или ТА-80.
Я видел такие же телефоны в Балаклее после освобождения Харьковской области в 2022 году, когда мне показывали остатки российской пыточной, устроенной в здании полицейского участка в центре города.
Это их стандартные методы, в соответствии с которыми они действуют на оккупированных территориях.
Читайте также: Изюм: «Город без газеты. Газета без города»
Вы разговаривали с другими журналистами, которые тоже находились в той же тюрьме?
Я оказался в таком блоке, где не было никакой связи с внешним миром. Даже в СИЗО существовали так называемые «дорожные» – верёвочки, с помощью которых передавали записки. А я сидел в таком блоке, где нельзя было делать даже этого. Это был полностью изолированный специальный блок Симферопольского СИЗО. Тогда ещё не существовало так называемого СИЗО-2, куда сейчас попадают люди. Хотя иногда можно было с кем-нибудь встретиться, например, когда меня переводили из одного места в другое. Однажды ко мне подошёл очень измученный человек в очках и спросил: «Вы Влад?» Я ответил: «Да». А он говорит: «Я Нариман Джелял (крымскотатарский правозащитник, в 2021 году приговорённый к 17 годам колонии по обвинению в якобы совершённом акте диверсии на газопроводе; освобождён из плена в 2024 году – ред.). Я разговаривал с вашей женой во время Крымской платформы (в 2021 году, незадолго до задержания Джеляла – ред.). Я тоже журналист, и меня тоже задержали».
И это было нечто… Это очень подняло мне дух. Как будто я нашёл родственную душу. Позже я передавал ему какие-то газеты и говорил: «Нариман, читай, потому что здесь есть хоть какая-то настоящая информация. Газеты российские, но там можно найти сведения, которые будут более-менее правдивыми». И мы поддерживали друг друга. Он сидел этажом выше, и каждое утро я кричал ему: «Нариман, как ты?» А он мне: «Всё хорошо! А ты как?» Мы были друг для друга какой-то опорой.
И, кстати, когда его назначили чрезвычайным и полномочным послом Украины в Турции, я воспринял это как пощёчину Путину. Человека, которого обвиняли в диверсионной деятельности, назначили послом в Турции, а Эрдоган лично принял его и получил от него верительные грамоты. Для меня это был очень важный момент, и я считаю, что это правильный человек на правильном месте. Я очень рад, что познакомился с ним в Симферопольском СИЗО. Но это был единственный такой случай.
Если бы вы могли встретиться с самим собой и дать себе какой-нибудь совет, в какой период своей жизни вы хотели бы встретить себя и что бы себе посоветовали?
Я очень много времени тратил на ненужные вещи. Занимался недвижимостью, раньше вёл бизнес. Если бы мог, я бы сказал себе, что журналистика – это нечто прекрасное, что в ней есть смысл жизни. «Начни заниматься этим раньше» – вот что я бы себе сказал.
Боже, почему? Сделай так, чтобы Путин предстал перед трибуналом
Что, по вашим ощущениям, изменилось в вас за всё это время и после всего пережитого?
Изменилось то, что, наверное, ты осознаёшь: теперь ты занимаешься работой, из-за которой можешь погибнуть. Так было тогда в Крыму, так происходит и сейчас, когда я езжу в Херсон, на Донбасс или в другие опасные места. Я повзрослел. Приобрёл опыт. Иногда у меня возникает ощущение, что до задержания я вообще не жил. А теперь живу. Я знаю, что такое жизнь и насколько она ценна.
Не чувствуете ли вы, что за время, проведённое в тюрьме, что-то потеряли?
Самое главное, что я потерял, – это время, которое мог провести с дочерью. Она выросла, и нам очень трудно находить общий язык. Это очень серьёзная проблема, с которой я сейчас пытаюсь справиться. Наверное, со временем всё изменится, но помимо того, что у меня лично отняли более четырёх лет жизни, меня лишили возможности воспитывать дочь.
А что вы приобрели?
Опыт. Очень ценный опыт, которого я никому не желаю, но благодаря ему я научился не тратить время на мелочи.
Будущее наступит уже завтра. О будущем можно мечтать, его можно строить, планировать, заботиться о нём или предсказывать его, анализируя настоящее и прошлое, чтобы понять, что произойдёт. О чём вы мечтаете? Что хотели бы построить? Каким вы видите своё будущее и будущее Украины?
В тюрьме у меня была такая молитва, хотя раньше я относился к Богу довольно скептически. Поначалу у меня было к Нему много претензий, и я говорил: «Холера! Боже, почему Ты со мной это сделал? Я могу отсюда не выйти, могу умереть». Но каждый день я молился и читал Библию. Я говорил: «Боже, благодарю Тебя за то, что Ты подарил мне ещё один день жизни. Боже, благодарю Тебя за то, что Ты хранишь мою душу и свободу. Благодарю Тебя за то, что Ты дал мне жизнь, сохранил мою жизнь, и прошу Тебя, сохрани жизнь моих близких и моей семьи».
Потом я добавлял: «Боже, сделай так, чтобы все политические заключённые как можно скорее, живыми и здоровыми, вернулись домой». Затем: «Боже, сделай так, чтобы Украина в этом году победила Россию, чтобы война закончилась и мы вернули все оккупированные территории». И ещё: «Боже, сделай так, чтобы президента России Путина судил международный трибунал – по совести и справедливости». А в конце я снова говорил: «Боже, сделай так, чтобы в моей семье всё было хорошо».
Это была моя молитва. В 2022, 2023, 2024, 2025 годах. Каждый день я молился, чтобы всё это сбылось. И я уверен, что именно так и будет. Хотя только Богу известны Его замыслы и пути. Возможно, ещё не пришло время. Возможно, по какой-то причине нам ещё предстоит пройти этот путь, связанный с гибелью наших людей.
Украина выстоит и станет процветающей страной. Путин, вопреки собственным планам, сплотил наш народ. Сейчас есть временные проблемы, например с Польшей, но я уверен, что и через это мы пройдём, потому что знаем, что Польша для нас сделала, и очень ей за это благодарны. Я всегда благодарю всех поляков, а в Варшаве чувствую себя как дома, только в другом доме. Я понимаю, что быстро вернуть Крым не получится, что это будет долгая игра, но когда-нибудь мы всё равно этого добьёмся. Других вариантов я не рассматриваю. Украина будет жить.
Какого будущего вы боитесь?
Я не боюсь. Ну, разве что того, что могу погибнуть, потому что как журналист нахожусь в группе риска. И это было бы трагедией для моей семьи.
Благодарим Центр по правам человека «ZMINA» в Киеве за помощь в подготовке этого материала.
